После "Игроков" от И. Яцко как режиссера спектаклей по Гоголю я ждала если не большего, то хотя бы просто столь же достойного и уместного. Грустно сказать, на "Мертвых душах" разочаровалась, поэтому сегодня попробую разобрать и систематизировать свои впечатления.

Сцена из спектакля Игоря Яцко "Мертвые души" в Школе Драматического Искусства

Улетел, но обещал вернуться

Спектакль не по-хорошему разнороден. Знаете, иногда смотришь и видишь какие-то тонкие находки в совершенно разных областях, которые режиссеру удается собрать в единое целое, и удивляешься, потому что в этом - не только умение заметить одну связку или один аспект смысла, но и талант их гармонично организовать. Без таланта слишком велика опасность переступить границу, набрать слишком много всего и постановку развалить, что, к сожалению, на мой вкус, случилось в "Мертвых душах". Можно было выделить отдельные связки находок, но не получилось их выстроить в нечто целое.

Например, как тополь на Плющихе, возникает ассоциация с Карлосоном, когда Чичиков уезжает от Манилова. Может, такой смысл изначально не закладывался, но он однозначно читается через выразительную внешность актера. Для реализации идеи - поднять героя к небу, будто он улетает, но обещает вернуться - вводятся дополнительные люди и оборудование. Ничего плохого, конечно, но зритель не может не обратить внимание и не считать усилия. Удельное количество энергии, затраченной на выполнение элемента, заставляет воспринимать его как очень важный. Тем страньше то, что дальше он никак не выстреливает и ничем не поддерживается.

Аналогично - несколько жестоких сексуальных и намекающе гомосексуальных сцен. Все еще пытаюсь ответить для себя на вопрос о том, почему уже не в первой постановке по Гоголю столь значительная ставка делается именно на этот контекст, почему именно сексуальность, а чаще - развращенная сексуальность становится ключом к прочтению Гоголя. Возможно, суть в том, что гоголевская Русь - изломленная, ненормальная, увязшая в грехах, но почему всегда это должно показываться так? Неужели у театра и культуры нет другого языка для подобного разговора? Впрочем, это материи куда как более сложные и философские.

Для меня дело тут не в консерватизме восприятия, а в осмыслении подачи. В спектакле "Гоголь-центра", скажем, такое прочтение органично применено ко всему тексту - с ним можно спорить, его можно не одобрять, но функция понятна и повод для размышления появляется. В постановке "Школы драматического искусства" иначе. В ряду как будто бы принципиально "нормальных" сцен эти представляются случайностью и дикостью. Они снова не выстраивают логически какого-то своего сюжета и повисают в воздухе.

Не менее сложным для интерпретации мне кажется музыкальное оформление спектакля. Звуковое - шуршание, дуновения ветра и что только не - на уровне. И - а это совершенно потрясающе - его создание оказывается буквально отдельной постановкой, которую зритель тоже может посмотреть. Но музкальное...

Складывается ощущение, что в любой понятной или не очень ситуации на стену выталкивают певца. Мужчина довольно колоритный, харизматичный, с сильным типажом - зрительское внимание легко переключается на него. В том числе и из-за вопиющей несоразмерности постановке. Не знаю, что еще тут может быть сказано.

На диво сильное впечатление производит эпизод знакомства Чичикова с детьми Манилова. Во многом из-за того, что это неожиданно - представить их в виде роботов, появляющихся на сцене в максимально вызывающих для представляемого пространства костюмах и управляемых даже не родительскими руками, а пультом в руках слуги. Это, по сути, максимальная степень внутрисемейной разобщённости, представленная в поэме и действительно, с одной стороны, тонко, с другой, диковато развернутая в спектакле. Во всяком случае, тут - простор для интерпретаций.

Напоследок скажу об использовании в декорациях картин. Вытягивая пространство в высоту, как будто бы гармонизируясь с лирическими отступлениями о женской природе и появлением в тексте любовной темы, с потолка спускается "Всадница" Брюллова с вырезанным женским силуэтом. Место занимает губернаторская дочка. Это огромное полотно располагается на сцене и как связующее звено между актами, и как пространственно-временная точка предельной эстетизации, и в каком-то смысле даже как своеобразная икона в красном углу.

Рядом с довольно интересным, на самом деле, решением - шторы с принтованными картинами, что смотрится дёшево и как-то слабо мотивированно: да, в этот момент на сцене разворачивается женский сплетнеческо-модный разговор, но всё-таки. Прием работает на снижение культуры и, возможно, тоже предполагает интерпретацию в ключе извращения культуры, но, как и многое в спектакле, прочитывается так настолько пост-фактум, что даже непонятно, насколько тогда прочтение является натяжкой.

Актерская игра

Чем больше думаю над этим спектаклем, тем больше убеждаюсь, что одна из основных проблем для меня оказалась в актерском составе. Типажи актеров в сознании меня-зрителя не совпали с типажами героев в сознании меня-читателя. Сначала поймала себя на резком антагонизме в отношении Собакевича и его жены, потом и Плюшкина. Во втором акте стало сложнее воспринимать Чичикова. Дело в том, что в антракт осознала - играет его сам режиссер. И с этого момента не получалось не видеть как он словно бы оценивает работу остальных по осуществлению его задумок, а также реализует свое человеческое, а не персонажное начало. Сейчас и Коробочка с Маниловым начинают казаться все более диссонансными.

Пожалуй, единственный, кто порадовал - Ноздрев, сыгранный Охотниченко. По-настоящему живущий в своей роли, верящий в себя и в нее и в контексте спектакля неожиданно, но в контексте поэмы предельно закономерно очень живой, он смутил только когда ожил в финале, будучи убитым, то есть просто начал шевелиться, поправлять костюм и весьма заметно дышать. Впрочем, сей маленький недостаток сгладился его превращением в покойного отца Чичикова, будто бы из могилы повторяющего свои заветы сыну.

Как и в "Игроках", в "Мертвых душах" специфическая актерская игра. Начинает казаться, что задача, поставленная перед артистами - играть на пределе, с надрывом и максимально поднятым градусом пафоса. Эмоционально от этого очень устаешь: быстро пересыщаешься громким криком и натянутостью эмоций. Чуть ли не бомбой в этом смысле оказывается монолог, вложенный в роль жены Собакевича и посвященный пути России. Есть чувство, что ни актеры, ни зрители не знают, считать ли его, предельно патетичный, но неуместный, смешным и чувствуют совместную неловкость.

Ощущение предельности поддерживается и на других уровнях организации спектакля. Например, в цветовых решениях. Это приглушённый белый, серо-голубой в соседстве с яркими и сильным цветами вроде зелёного, красного, оранжевого, небесно-голубого. Цветами, привлекающими внимание своей четкостью и определенностью и противоречащими эпохе. Они кричат на темно-спокойном фоне, как кричат актеры в нерасполагающей к тому ситуации.

С моей спутницей мы решили читать обозначенную кодировку как абсолютизацию гротеска, но не определили для себя, уместен ли он в таком уже даже абсурдном изводе. Нашли лишь, что Гоголь для нас - тоньше, выше, сложнее такого прочтения.

Модус восприятия

Интересно наблюдать за постановкой, которая разворачивается не только в горизонтальном, но и в вертикальном пространстве. Так удается визуально увеличить сцену и воздать ощущение всеохватности, очень верное для гоголевской поэмы. Другое дело, что в время действия это понимание не приходит, доступ к нему перекрыт усталостью или копящимся раздражением. "Передержано", - вот слово, звучавшее в зрительном зале после поклонов. Думаю, я могла бы под ним подписаться.

Повторюсь: спектакль распадался из-за своей длины и претензии на многокодовость, которую поддерживает обилие разнородных элементов, но делают провальной минимальность и случайность представлений каждого отдельного сюжета. Некоторые из них были интересны и в таком варианте, но утомленному и маринующемуся в пространстве предельного зрителю не до толкований и не до смеха. Непопадания мучают воспринимающих и интерес к постановке пропадает.

Здесь стоит добавить, что любое мое слово о театре - слово не только субъективное, но и профанное, поэтому я всегда апеллирую к роли зрителя и к своим ощущениям в максимальном приближении к спектаклю. Одна вещь, определяющая меня как потребителя культуры - вера в то, что неинтересных спектаклей или текстов почти не бывает, что в большинстве случаев наше недовольство связано с нежеланием понимать. В случае с этим спектаклем я, как видите, пыталась и даже местами нашла какое-то понимание, мне не хотелось упускать этот опыт и я честно искала ключи к смыслу. Другое дело, что иногда таковые и вовсе не подразумевались.