Тема сегодняшнего материала может показаться неожиданной и непонятной поначалу. Мы решили рассмотреть образ слепого как в текстах классических авторов, так и в современной поэзии. Почему? Выбор почти случаен, однако, по нашему мнению, именно такие неожиданные углы зрения часто дают интересные результаты.

А была ли душа?

Сложно говорить о поэтической традиции восприятия образа слепца. С ним часто связаны определенные мотивы, такие как музыка, ночь, замкнутость, но это в равной степени и положительный, и отрицательный, и нейтральный герой.

Так, в стихотворении Заболоцкого "Слепой" центральный образ дан как повод для саморефлексии. Он оказывается обезличенным, собирательным - нет черт, определяющих в описании человеческую индивидуальность:

И боюсь я подумать,
Что где-то у края природы
Я такой же слепец
С опрокинутым в небо лицом.

Как и в некоторых других стихотворениях, здесь обретает важность вертикаль: мир-человек-бог. Слепой отринут богом, но в то же время оправдан через лирического героя - туда, к темному пространству, его влечет муза, падение и порок оказываются не интенцией кающегося. Ночные светила, отражающие равнодушное сияние глаз слепого, выступают гарантом восстановления связи, мирового порядка и гармонии. В первую очередь, гармонии поэтической, которую ищет в себе и в мире поэт-герой.

Иначе у Наровчатова в "Слепой девушке" - она подчеркнуто чутче зрячей и даже наделяется потенциалом к созиданию:

С ослепшим сердцем голову склони
Перед незрячей зоркостью любви.

Интересно отметить, что в большинстве текстов, в которые введен слепой герой, это все-таки мужчина. Женское начало в конкретном случае усиливает доброту: нам привычен образ "хранительницы очага", то есть девушка не только создает, она способна и поддержать, и развить сиюминутное впечатление.

Наконец, у Бродского в "Стихах у слепых музыкантах" образ обретает чуть ли не демоническую грань. Наиболее яркий разрез, в котором можно рассмотреть это произведение, - ракурс хронотопа. Именно такая точка зрения кажется мне более удачной для интерпретации образа.

Сразу несколько элементов стихотворения работают на создание ощущения замкнутости, на формирование закрытого и сосредоточенного на самом себе пространства. Например, это кольцевая композиция и сближение первой и последней строф стихотворения. Еще площадь - часть города, соединяющая в себе несколько разных улиц, но как бы исключенная из их системы. Пространство открыто само по себе, но ограничено фактически. Также это "несокрушимые стены" - их можно обойти, конечно, но главный вопрос в том, что за ними оказывается мир, когда для слепца они непреодолимы:

За ними живут мужчины.
Женщины.
Дети.
Деньги.
Поэтому
несокрушимые
лучше обойти
стены.

Также стены становятся преградой и для музыки. В данном контексте она появляется, как кажется, отчасти потому, что ассоциативно связана с образом слепого - его слух развит сильнее остальных чувств, а потому это более очевидный способ восприятия культуры. Слепой здесь представляется отрешенным от культуры в силу того, что как бы сам загоняет ее в ловушку, захватывает музыку руками и убивает ее.

Возможна и другая позиция. Образ умирающей музыки (неосязаемой) соотносится с образом умирающего наощупь, то есть умирающего в исключенности из мира слепого. Поэтому и звучит странным разочарование в финале фраза: "Так, значит, слепым - проще...". Погибель бессильного во взаимодействии с культурой прочитывается столь же трагичной, как гибель культуры, которую некому спасти, в том числе и из-за того, что единственный, кто к ней прикасается, не имеет такой власти, а остальные увлечены деньгами и находятся за стеной.

Сила злого богатыря

Часто слепота в поэзии компенсируется силой, которая, однако, не обязательно является доброй. В этом смысле "Слепые" Бодлера соотносятся с Бродским. Нечуткость слепцов к окружающему миру здесь доведена до предела - душа призывается свидетельницей их похотливой и наглой суеты, настоящего ужаса жизни. При этом лирический герой одновременно отделяет себя от этой группы, давая ей критическую оценку, и воспринимает себя с ней в единстве:

Мне крикнуть хочется - безумному безумным:
"Что может дать, слепцы, вам этот свод пустой?"

В этом стихотворении также звучит мотив неуклонного взгляда, поднятого к небу, но, лишенный осмысленности, он не встречает ни поддержки, ни собесседника, поэтому текст оставляет впечатление умирания и разложения:

И странно: впадины, где искры жизни нет,
Всегда глядят наверх, и будто не проронит
Луча небесного внимательный лорнет,
Иль и раздумие слепцу чела не клонит?

У Бунина в "Слепом" такого трагико-философского масштаба нет. Образ слепого напоминает образ былинного героя - мудреца или богатыря, в любом случае, кого-то положительного, но властного:

Без шапки, рослый, думающий, строгий,
С мешками, с палкой, в рваном армячишке,
Держась рукой за плечико мальчишки.

Читательские ожидания поддерживает описание мальчика, рассказывающего о прекрасном и взывающего к доброте. Здесь отрицательное противопоставляется положительному, ведь подготовленное таким образом раскрытие образа слепого, наоборот, ожидания опровергает:

И бас грозит: «В аду, в огне сгорите!
На пропитанье наше сотворите!»

Богатырская тема достигает своего апогея в исторической поэзии А.К. Толстого. В стихотворении "Гакон Слепой" историческая реальность в связи с авторским видением преломляется: в основу берется сомнительный, отрицаемый историками факт слепоты, а поражение обращается в победу. Жестокость по неведению, но от того тем более страшная, этим обстоятельством оправдывается и романтизируется.

Так в образе слепца соединяются положительное и отрицательное начало, происходит перефокусировка с одного на другое. Стоит отметить, что речь не идет о злом и добром, ведь эти категории не соотносимы с описываемыми в рассматриваемых текстах событиями и представляется в достаточной степени субъективными.

Многие из обозначенных выше атрибутов образа появляются и в другом стихотворении А.К. Толстого. В "Слепом" также есть переход от черствости к чуткости - музыка и взаимодействие с ней пробуждают давно дремавшее сердце заглавного героя. Песня представляется поводом для перемены точки зрения, что далее прозвучит и у Ходасевича.

Наиболее интересна в этом тексте двадцать шестая строфа, в которой реализуется отмеченная ранее вертикаль между человеком и богом:

Охваченный ею не может молчать,
Он раб ему чуждого духа,
Вожглась ему в грудь вдохновенья печать,
Неволей иль волей он должен вещать,
Что слышит подвластное ухо!

Проводится параллель между образом слепого и образом пушкинского пророка: физический недостаток изначально по идее исходит от бога - лишая человека возможности видеть, тот начинает использовать его как проводника своей идеи. У Толстого это не доставляет герою мучения, он находит для себя радость в песне, даже если не обнаруживает слушателей.

Ощущение божественного влияния усиливается положением всеведующего автора, ведь слепец не может узнать, остался или ушел его слушатель, а также кем этот слушатель был, читатель же знаком с ситуацией в ее полноте.

В мире толерантности

В более современных текстах появляется еще один ракурс - жалость. Слепой воспринимается как лишенный, ему сочувствуют из-за отсутствия силы, которая - напомним - подчеркивается в иных стихотворениях.

Также у этих произведений часто нет заголовка, они называются по первой строчке. Такой подход позволяет авторам избежать бесконечного повторения и продуцирования одних и тех же читательских ожиданий. К тому же фокус перемещается с собственно слепого на то общество, в котором он вынужден существовать.

Рассмотрим стихотворение В. Федорова. Если в рассмотренных ранее текстах слепой часто как бы исключался из системы, здесь он представляется в ее центре - его толкают, обгоняют, заглушают. Именно такой подход позволяет дать альтернативную точку зрения - слепому оказывается важно воспринимать себя как часть системы:

— Толкайтесь
Это ничего
Я буду знать,
Что рядом — люди.

Зрячие, как и у Наровчатова, "какие-то" - их можно описать пренебрежительно и походя. Слепой изображен сентиментально: он принимает обиды и воспринимает их как важную часть своего мира. В том числе эти особенности работают на читательскую жалость.

"Снится сон слепому человеку" Решетова созвучно с летовским четверостишием. В обоих текстах возникает тема компенсации, но если в первом глаза растут на деревьях, могут быть сорваны и вставлены в глазницы, то во втором эта попытка не приводит к пусть даже умозрительному результату:

Слепой
Коллекционирует
Сгоревшие
Лампочки.

Собирательство не помогает исправить недостаток, но более того - даже если бы помогало, не имело бы смысла, ведь лампочки уже потухли, в них нет того света, что может быть в живом взгляде. В этом коротком тексте одновременно и невозможность что-либо изменить, и моральная сила, и специфическое представление об уме и понимании культуры. Из-за своей емкости четыре строки начинают казаться изображением образа надмирного - в один момент пугающего и притягательного.

Фигура проводника

Иногда двухсторонняя вертикаль, воссоздающая взаимоотношения в стихотворениях, обращается в форму песочных часов или неких сообщающихся сосудов - одна емкость опустошается, чтобы наполнить другую, но точка перехода ими разделяется. Наиболее отчетливо такая модель видна у Ходасевича в "Слепом":

А на бельмах у слепого
Целый мир отображен:
Дом, лужок, забор, корова,
Клочья неба голубого —
Всё, чего не видит он.

Бельма - та точка, где мир сходится и расходится, проецируется дальше. Они выступают как своеобразная призма, в которой светлый луч раскладывается на лучи каждого цвета спектра. Стихотворение в том числе перенаправляет и читательский взгляд, приглашая нас посмотреть на мир под иным углом.

Сюжет проводничества становится возможен в связи с мотивом пути и движения. В данном случае он описывается в первой части стихотворения:

Палкой щупая дорогу,
Бродит наугад слепой,
Осторожно ставит ногу
И бормочет сам с собой.

Для примера этот текст можно соотнести со стихотворением Беранже "Слепой нищий". На уровне сюжета: герой переходит от человека к человеку и каждому исполняет соответствующую песню, чтобы двинуться дальше. Отчасти чувствуется квестовая структура - герой перемещается от задачи к задаче, финальной же целью оказывается само путешествие.

У Симонова в "Слепце" даже песня, исполняемая слепым, посвящена пути. Это "Вдоль по дороге столбовой". Здесь также есть сюжет обретения дара и перемены сторонней точки зрения:

Сама Россия положила
Гармонь с ним рядом в забытьи
И во владенье подарила
Дороги длинные свои.
...
Он слеп, кому какое дело
До горестей его чужих?
Но вот гармонь его запела,
И кто-то первый вдруг затих.

Песня в этом контексте - возможность перенестись в юные, более беззаботные годы, вернуться в пред-травматическое состояние и забыть о боли. В том числе речь об отдыхе сердцем, то есть о заботе о душе. Звучащий мотив жалости компенсируется силой духа.

Наиболее загадочным текстом с точки зрения образа слепого как проводника можно назвать текст "На берегу сидел слепой ребенок" Кузмина. Это редкое произведение в кругу рассматриваемых, где герой не представлен взрослым. Наивность и простота ребенка здесь сочетаются с надмирной мудростью, позволяют ее акцентировать. Идея мудрости также подчеркивается за счет загадки, герой невольно ассоциируется со сфинксом, когда спрашивает о своей природе.

Как и любой проводник в культуре, слепой ребенок изображен двойственным, он одновременно сочетает в себе противоположные качества, являя собой обитателя как мира живых, так и мира мертвых:

Одним я горе, радость для других.
И юный назовет меня любовью,
Муж — жизнью, старец — смертью.

Концепт пути в стихотворение введен через упоминание моряков и берега. Сам герой остается недвижим не только в рамках сюжета, но и по сюжету лирическому - читатель не видит динамики его душевного состояния. Однако потенциал движения в окружающей среде как бы включает слепого ребенка в систему вечного круговорота жизни. Стоит отметить и то, что автор не указывает пол ребенка, то есть дитя как бы сочетает в себе женскую и мужскую природу.

Непреодолимая преграда

Я уже упомянула часто используемую в текстах о слепых модель хронотопа - замкнутое пространство. Идея закрытости подразумевает и непреодолимость, невозможность добраться до цели, получить желаемое. Отчасти это чувствуется в "Слепом" Готье в переводе Гумилева (стихотворение входит в сборник "Эмали и камеи").

Движение жизни вокруг слепого воспринимается как стена. Он всегда фальшивит в водевиле, не имея возможности воспроизвести его как надо. Ночь ограждает его от дня. Выходом из этого состояния видится смерть:

Но в час, когда при плаче громком
Легко задует факел смерть,
Душа, привыкшая к потёмкам,
Увидит озарённой твердь.

Снова - образ души, лишенной чуткости, а света - как единственного ее маркера. Твердь, противопоставленная названному в первом четверостишии ручью, воспринята как обретение надежной опоры. Естественный свет может быть обретен после лишения неествественного, факельного.

Очевиднее аналогичный образно-мотивный комплекс подан в "Слепом тапере" Полонского. Для героя недостижима его старая любовь, находящаяся рядом, но еще менее достижимо разочарование в ней. Слепота становится преградой для осознания сразу двух истин.

Герой лишен не только зрения, но и возможности говорить. Отчасти из-за своего подчиненного положения в настоящем, отчасти и в мире своей мечты - уста остаются полудетскими, немыми. Сложная природа мужчины здесь также связана с двойственностью и проводничеством: он угрюм и кажется чуть ли не мертвым и тут же вдохновлен и жив, он мыслит себя в душевном богатстве, но окружен богатством, души лишенным.

Наиболее сложное прочтение идеи преграды в связи с образом слепого - в стихотворении Анны Русс. В первую очередь, не слепой оказывается главным героем, он приложение к лирическому рассказчику, фигура, извечно стоящая за спиной. Причем автор все время играет в двойничество - герой и слепой то расподобляются, то оказываются одним, стрелки переводятся:

Слепой человек всегда стоит за моим плечом,
Говорит, ты сам за собой и подглядываешь, я тут при чем.

Наблюдение - помеха для любви и даже некой свободы, поэтому строфы часто начинаются условными предложениями: что было бы, не стой за спиной кто-то еще. Тем интереснее отсутствие однозначности, обнаруживаемое читателем в финале текста. Перемена угла зрения также опеределяется двойной природой.

Я даже рад, что слепой человек стоит за моей спиной,
Позволяя мне быть собой,
Спасибо,
Что ты до сих пор со мной.


Образ слепого в поэзии не изменяется со временем, не претерпевает эволюции от девятнадцатого до двадцать первого века, но обладает множеством граней. Часто это история изоляции, в том числе и душевной. Иногда - история сентиментальная и трогательная, даже слащавая, в иных случаях, наоборот, рассказ об оправданной жестокости. Время от времени речь о попытке компенсации или преодоления, но в других произведениях - о полном принятии своего состояния. Общими мотивами, сопровождающими данный образ, являются мотивы ночи, замкнутого пространства, дороги, разложения и двойственности.