Любовь крошек Цахес

Обложка романа Е. Чижовой "Крошки Цахес"

Глядя на обложку этого романа Елены Чижовой, вспоминаешь текст совершенного иного плана - гротескно-сказочную повесть Эрнста Теодора Амадея Гофмана "Крошка Цахес, по прозванию Циннобер". Указание на немецкий текст девятнадцатого века настолько очевидно, что не возможно не взять его в аналитический оборот, обращаясь к современному русскому произведению.

Любовная тема у Гофмана сильна, но при этом будто бы не романтична. Фея Розабельверде делает Цахеса привлекательным для других в раннем детстве, то есть признание дается герою без труда и спокойно принимается им на свой счет. Так он легко приходит к высокому статусу, но ставит под удар окружающих - их заслуги приписываются ему, а вот его промахи переносятся на тех, кто от них страдает.

Знание старой истории помогает понять новую, потому что все те же мотивы многократно усиливаются и обостряются. Реалии совсем иные - действие разворачивается в образцовой советской школе, ученики которой под руководством преподавателя английского языка готовят постановки по Шекспиру, но все очевиднее становится образ Цахеса в их жизнях.

Кто

Образ транслируется в нескольких направлениях. С одной стороны, "СССР - огромный и бесталантный Крошка Цахес". Это довольно прямая форма критики государства, переживания и осмысления исторического прошлого страны, подразумевающие отказ во всем положительном, что часто критикуется читателями романа. Усиливается тема мыслью о презрении Ф. к настоящему времени и его диктату.

Театр возникает, вероятно, как попытка если не преодоления презрения, то возможности не так остро его ощущать, потому что в нем - поиск подлинного, но ушедшего, утраченного. И здесь уже своеобразное благословение Ф. переносится на учеников, становяшихся оборотной стороной образа Цахеса. Двойственность обусловлена еще и тем, что подростки - дети своего времени и, как неоднократно подчеркивается в тексте, их чистота и близость прошлому неизбежно исчезнут с возрастом, ведь старение - удаление от него. И именно поэтому настолько болезненно для Ф. желание Феди ставить по пьесе "нашего времени". Все постановки - суть есть прививка, профилактика действия времени.

Главная героиня романа отделяет себя и свое время от "их времени", аналогично в отношении детей-Цахесов различается множественное (общее) и единственное число. Сначала: "Станете как крошки Цахес". Подростки еще не знают этой сказки, дело не доходит до знакомства с ней после этих слов, однако сам текст тут же включается в повествование. Рассказчица дистанцировалась от тех событий - образ, пронесенный в памяти через всю жизнь, остался и, вероятно, вспомнился, был узнан с годами и понят лучше. Фея в ее рассказе сливается с Ф.

Тут же передается чужой взгляд на учительницу - один из развенчанных крошек называет ее злобной карлицей. Сложно понять, что за образ проявляется в этих словах. О матери ли это Цахеса, засвидетельствовавшей его смерть? Или о точно таком же Цахесе, о ком просто годами ошибочно думали хорошо? Рассказчица, впрочем, пишет об этом вскользь, не соглашаясь и отвергая идею - мол, что еще говорить развенчанному после смерти той, которая его возвысила.

Оба соотношения - только в головах учеников и взглядах со стороны. Это понятно по высказыванию Ф. о детях-оборотнях. Она удивляется мнимой и иллюзорной красоте, потому что никогда не ставит перед собой цели сделать учеников прекрасными, она стремится к привлекательному прошлому.

Другое множественное упоминание - уже не чужое слово, мнение повествовательницы. Она проводит параллель между путем пищи в столовой и жизненным путем крошек: "... из кухни, через буфет, в голодные руки, которые сами относят в мойки отвратительные недоеденные остатки. Этот хоровод замкнуть нельзя". Финальная точка - ненужность, выброшенность, пережитость крошек, описанные с презрением - и от Ф., и от самих себя.

Презрительность отношения переносится на индивидуальности. Прозвание "Крошка Цахес" начинает звучать как ругательство: "Сам ты - Цахес". Реально никто детей так не именует, но рассказчица выражает свою внутреннюю борьбу, отрицая в себе Цахеса, подчеркивая сопротивление этому определению, перенося его на других ("Уехал от него как от крошки Цахеса") - от себя.

Как

Условно "Крошки Цахес" - школьная повесть. В основной массе текстов этого жанра развивается романтическая любовная линия, но у Чижовой любовь представлена любая, кроме романтической: родительская/учительская, к актерам, поэтам и стихам, то есть к искусству, к рассказыванию и слову, к славе, ко времени... Если речь о романтике, то максимально отчужденно. Во-первых, анализ "Тропою грома" в контексте урока - поиск любви или ее подмены (дети) от одиночества. Во-вторых, любовь, убедительная в рамках роли, то есть ее изображение, иллюзия. В-третих, Костя признается в любви к героине-рассказчице, но она отказывает, не находя в себе подобных чувств: "Любовь - это другое. Это она, а не он". Наконец, цикл сонетов о любви, но, рассказывая сонеты, героиня всегда подчеркивает, что они не являются выражением ее чувства, она - лишь транслятор.

Любовь всегда сопряжена со страданием и преодолением. Противная девочке "влюбленная теплота" колготок, которую она хочет из них выветрить, страдальческое ощущение незнакомости влюбленности, "многое из того, что люблю больше жизни, учила через силу" - о стихах и шекспировких текстах. Для любви нужен кто-то еще, "кто-то добрый", но всегда очевидна эта нехватка. Так и чувство к Ф. - сложный конструкт из страха лишиться и стремления не, несмотря на то, что, по мнению повествовательницы, представление о добре и зле Ф. передает им именно свои, а не всеобщие.

Тема свободы любви и подъема ее буквально над всем раскрывается в эпизодах. Например, через идею чувства (обучение игре по Ричарду) или его отсутствия (отказ Косте) в противостояние всему миру. Несмотря на попытку родителей регулировать отношения детей, их состояние оказывается выше, сильнее не в смысле преодоления препятствий, а в смысле самостоятельности решения и понимания. Неудивительно, ведь рассказчица и влюбленный в нее Костя - из круга Ф. "Вам, называющим любовь рабством, а рабство - любовью, нет и никогда не будет доступа в ее совершенный и обреченный мир".

Отдельного упоминания заслуживают соотношения с разновидностями греческой любви, однако это - совсем иной пласт романа, связанный с выделением греческой и иудейской традиций как оснований христианства, друг другу не противоречящих.


Через весь роман Е. Чижовой проходит тема свидетельства. Свидетель как отстранненый описатель - на эту позицию встает повествователь. Она хорошо помнит и воспроизводит детали, так как пережила эти события, в том числе и школьное падение с вершины. При этом девушка исключает себя из них, не стирает - это было бы позволением слишком многого - границу, проложенную ими между ней и Ф., а как бы забывает о ней. Позже, впрочем, граница чувствуется в виде языкового барьера, но перестает иметь значение - дело сводится к человеческому. Жизнь и смерть, очевидно, выше времени и его проявлений.