Рассказ Бунина «Чистый понедельник» включается в широкое поле контекстов. Речь идет о Толстом и о Белом, герои ведут разговоры о Чехове и о Брюсове… При этом в рассказе мало прямых цитат, преобладающее их число – из «Повести о Петре и Февронии». Они контрастно выделяются за счет летописной стилистики. Этим создается особый статус данного произведения в контекстной среде рассказа.

Центон как прием в большей степени тяготеет к двум традициям [1]: античной и постмодернистской. Обращение к этому приему усиливает противопоставление древнего, допетровского и современного, модернистского, подчеркиваемое на разных уровнях текста. Это одно из противоречий, составляющих природу героини и делающих ее образ загадочным для героя и читателя.

Второе коренное противопоставление в рассказе – западные и восточные черты в образе девушки. Она одновременно ассоциируется с Шамаханской царицей и читает произведения, относящиеся к изысканной европейской культуре [2]: тексты Гофмансталя, Шницлера, Пшибышевского.

Противоречие в героине уравновешивается третьей стороной комплексного образа – русской [2:1], поэтому «Чистый понедельник» представляется не только любовным рассказом, но и размышлением о судьбе Москвы и даже всей России, отражением исторического пути страны в масштабах человеческой жизни.

Если говорить о формальном аспекте введения в рассказ центона из «Повести о Петре и Февронии», то можно отметить, что героиня в процессе цитирования создает ощущение, будто история представляется в ее целостности, однако на самом деле соединяются фрагмент из начала повести и фрагмент из конца, в которых речь идет о разных персонажах.

Аналогично строится и бунинское повествование – оно представляется полным, но сам чистый понедельник почти не описан: герои расстаются накануне вечером и встречаются ровно в десять часов вечера следующего. Так, этот день – точка перехода от одной жизни к другой. Когда жизнь до – постоянная прелюдия, подготовка, а также создание возвышенного образа, жизнь после – максимальное моральное падение и не самосозданное, но фактическое возвышение, решительное действие. И лишение девственности, и расставание, и уход в обитель – каждый описанный после чистого понедельника поступок героини является проявлением смелости и воли, истового стремления к избранному идеалу.

С точки зрения содержания цитаты в первую очередь стоит сказать о параллели между системами персонажей повести и рассказа. В двух фрагментах цитаты речь идет о разных героях: сначала о князе и его жене, затем о его брате и Февронии. Героиня одновременно видит себя в двух амплуа: она разделяет и судьбу искушаемой, и судьбу похороненной в монашеской святости.

Герою на протяжении всего рассказа навязывается роль змея. Это видно, например, по тому, как настойчиво героиня называет героя болтливым, говорит, что он таскает ее по ресторанам и развлекает, вводит в мир искушений, хотя она не сопротивляется предлагаемому образу жизни, наслаждается им и чаще представляется в рассказе ведущей и говорящей.

Впрочем, прямое определение героя девушка передоверяет Качалову на капустнике: «Конечно, красив. Качалов правду сказал… Змей в естестве человеческом, зело прекрасном…» [3]. Актеры в контексте рассказа – люди изображающие, а значит и лживые. Сам капустник представляется отвратительным. Смертельное пьянство окончательно подрывает доверие читателя к пространству Художественного театра и тому, что там звучит.

Таким образом, представление героя как змея – это внешний взгляд на его роль. Внутренний предполагает соотнесение его образа с образами мужчин, находящихся в повести рядом с героиней. С одной стороны, это благоверный князь Павел. С другой, его брат – желанный и любимый супруг Февронии.

Двойственная природа образа героя позволяет увидеть сложность чувств героини по отношению к нему. Она выстраивает модель своего поведения по образцу древнего текста. Ей важно представить себя в борьбе со страшным искушением и оказаться предельно грешной, быть в тех местах, пошлее которых она не знает, чтобы потом обрести святость и достичь своего идеала. По сути, героиня идет по пути ненавистного Бунину Достоевского, а не любимого Толстого – идет словно бы против авторской воли, но тем очевиднее от этого: речь не о сконструированном рассказе, а об описании уже сложившейся реальности.

В процессе воплощения своего плана героиня понимает, что герой для нее – больше, чем змей, что он желанен и любим. Она чувствует его, оборачиваясь на его взгляды, а в прощальном письме говорит об общей муке. Кажется, в какой-то момент она уж было готова отказаться от реализации выбранной модели жизни, однако мученически остается на этом пути. Как пропуск части из «Повести о Петре и Февронии» маркирует своеобразную смену точки зрения, так и в «Чистом понедельнике» в жизненном плане героини появляется аналогичный момент переключения взгляда.

В какой ситуации героиня цитирует повесть? Она отвечает герою, апеллирующему к летописи с первым упоминанием Москвы. Получается, герой и героиня включаются в одно пространство древней Руси, разделяют его, соединяются в нем. В нем разрешается их противоречие между восточным и западным мирами. За счет этого создается проекция на будущее пары.

Как пишет Н.А. Николина, «Петр и Феврония воплощают образ небесного брака и являются его покровителями, хранителями целомудрия, душевной и телесной чистоты» [4]. На мой взгляд, так видится и перспектива героя и героини. Их не соединяет брак, но соединяет принятие, подвиг воистину христианского смирения. Герой оставляет героиню позади, соглашается с ее выбором, так как видит за ее поступком некую абсолютность, героический путь к гибели общечеловеческой значимости, рядом с которым роль личного чувства сходит на нет. Окончательно разрушается змеиное амплуа героя – как и в финальной части цитаты, в последней сцене рассказа есть князь и княгиня, но нет злой силы. Модель реализована окончательно.

Герой не разделяет самопожертвования девушки, в нем нет ведущего ее религиозного стремления, потому как даже молитва в храме представляется излишней: «Там зашел в пустой Архангельский собор, долго стоял, не молясь» [3:1]. Его путь иной – это путь фиксации истории в ее полноте, ее консервации и с не по-бунински нежным воспоминанием о модернистах, и со сбором полярных элементов в единое пространство текста.

Зачем все это нужно Бунину? Ему важно не столько и не только рассказать историю любви и отвержения, он видит в ней историю России. В образе страны для писателя – святость. Он сожалеет об утраченном, об уничтоженной и сметенной культуре, но не может обвинять. Приход к власти большевиков воспринимается как избрание Россией особого пути, той самой модели, по которой жизнь должна быть прожита. И, хотя путь и кажется ложным, он все равно приводит к героическо-трагическому возвышению – недаром рассказ создается на переломном этапе Второй Мировой войны. Центон из «Повести о Петре и Февронии» дополняет представленный практически на всех уровнях рассказа мотив коренного переворота.

Ориентиром для героини рассказа представляются элементы культуры древней Руси, но ценным оказывается не собственно возвращение к порядкам тех времен, а высота и светлость патриархального идеала, ими явленная [2:2].

В связи с центоном знаковым оказывается мотив смерти. Героиня бывает на старообрядческих кладбищах и отпеваниях и даже ее идеал воплощается в приближении к смерти – Февронию и ее супруга хоронят в одном гробу. В контексте «Чистого понедельника» это одновременно тяготение к ушедшему, сохранение памяти и предощущение будущего [4:1], знание о дальнейшем кровавом пути России, которого, может, нет у героев, но которое есть у автора.

Особую трагичность в этих условиях обретает образ княгини Елизаветы Федоровны. Она не только погибла смертью мученицы от рук большевиков и позже была причислена к лику святых, но и разделила судьбу своего окружения в общем каменном гробу – алапаевской шахте. Так, княгиня выступает преемницей Февронии и мыслится как образец духовного подвига и жертвенной любви [4:2]. Героиня, визуально следующая за княгиней в последней сцене, включается эту традицию. Россия здесь кодируется тройной символикой: она представлена через представительницу императорского дома, древний текст и героиню, системой мотивов связанную со столицей.

Как в цитируемых фрагментах повести, так и в рассказе в финале любовная тема соединяется с темой смерти. Чувство перекрывает гибель [4:3] и будто бы дает новую жизнь. Идея подобного возрождения, по словам Николиной, пронизывает всю образную систему рассказа [4:4]. Переживание внутренней катастрофы России как любовное, а значит, человеческое позволяет Бунину-эмигранту определить свое отношение к стране, преодолеть этап своеобразного отречения и представить родину в ностальгически-нежном и одухотворенном ключе.


  1. Белокурова С.П. Словарь литературоведческих терминов. СПб: Паритет, 2007. ↩︎

  2. Долгополов Л.К. Рассказ «Чистый понедельник» в системе творчества И. Бунина эмигрантского периода // Долгополов Л.К. На рубеже веков. О русской литературе конца ХIХ – начала ХХ веков. Л., 1985. С. 319-343. ↩︎ ↩︎ ↩︎

  3. Бунин И.А. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 6. М.: Воскресенье, 2006. ↩︎ ↩︎

  4. Николина Н.А. Лингвистический анализ рассказа И. А. Бунина «Чистый понедельник» // Русская словесность. 1996. № 3. С. 79-83. ↩︎ ↩︎ ↩︎ ↩︎ ↩︎