Спектакль «Курочка Ряба. Йоханнесбург» воспринимается, по меньшей мере, как манифест деятельности ЦСД – и в себе, и вовне. Некоторое время назад вокруг него бушевало обсуждение: права ли была Лариса Вакарь, погрозившись после такого выступления не звать больше центр на фестиваль уличных театров «Лица улиЦ», традиционно проходящий в связи с днем города Екатеринбурга? Или правда на стороне Коляды, не дающего своих актеров в обиду и убежденного, что в первую очередь именно министерство культуры не обойдется без их деятельности? Сразу скажу – я на стороне театра. Но сама ситуация представляется очень органичной, естественной, когда мы имеем дело с Колядой и его учениками.

Скандал. Но завязанный не на эпатаже как сознательно брошенном вызове, а вокруг. Реакция не столько на претензию, сколько на её последствия. Что интересно, несуществующие. Ведь суть проблемы в чем? Якобы развели беспорядок на сцене, а за собой не убрали – вот оно, неуважение к другим актерам и, главное, к зрителю. А дело совсем не так обстоит.

ЦСД убирает на фестивале "Лица улиЦ"

Дело в том, что убрали. И не только за собой. Потому что не гордые, потому что не зазорно, потому что знают границы и – как раз-таки – очень уважают, предельно уважают. Иначе пусть бы и на «Ревизоре» (раз уж ЦСД разворачивается под крылом Коляды) первые ряды не прикрывали на всякий случай пленкой, а?

Но тут внимание не только зрителю и окружающим – себе тоже. Себя не уважать нельзя. Обнаруживается актерская гордость: поноси меня, но не мое дело, не мой труд. И это читаешь на лицах каждого, кто стоит на сцене (не в прямом смысле – актеры, не участвующие в постановке, тоже всем своим образом говорят о том же). И восхищаешься.

Что до зрителя, то ему как раз все понятно. Примитивно, простыми словами: «О, это тот театр, который все замусорил в том году. Помнишь, как нам понравилось? Сейчас, значит, еще раз посмотрим». Насколько смешно, настолько и о важном. ЦСД себя этими постановками очень полно преподносит, после них не страшно пойти в театр – уже понимаешь, чего ожидать.

Антон Бутаков

Например, узнаешь – речь всегда о создании своего языка, о поиске своего пути к сознанию зрителя. Тем лучше это видно по классическим произведениям, где вроде бы понятное переосмысливается до обратного, где в него вчитывается новая символическая основа, где оно переводится в иную кодировку.

В конкретной постановке ЦСД утверждает себя, снова разводя визуальный и аудиальный ряды. Режиссер Ринат Ташимов читает привычный текст сказки, а на площадке тем временем вместо золотого яйца – ряд портретов Моны Лизы с подлинно золотым оборотом, где в ряд – подписанное название театра (ценят себя, признают!). Или вот мышка разбивает яйцо, а на сцене исполнительница этой роли водой с черной краской пятнает лица на картинах, будто отказывая представленному искусству в его полноте. И дальше – не золотое яйцо, простое. Каким оно будет? Невозможно сказать. Обозначение ли это себя как более простых людей/творцов/актеров (так как лица выступающих тоже покрывают черным и ЦСД тоже выступает как часть золотого яйца)? Очернение ли образа русского народа? Намек ли на вскоре показанную смерть? Все зависит исключительно от зрителей – от того, как каждый сам по себе воспримет этот эпизод.

Финальная сцена, к слову, будто вытягивается с другого уровня трактовки текста. Общеизвестна мифологическая интерпретация произведения – будто бы оно о смерти, преодолении рубежа между ней и жизнью, переходе в загробный мир. Яйцо в мифологических системах выступает как источник жизни или рождения мира, но с его появлением возникает и смерть. И здесь это тоже, кажется, обыгрывается, но – немного смешно и странно, дико. Точно смерть не пугает, а просто принимается как факт, как явление, от которого никуда не деться. Похороны бабки и дедки напоминают обряды запекания, связанные с одной стороны с детьми, с другой - с похоронами (через подобие: жертвоприношения в виде запекания в караваи или погребения заживо). Таким образом, типичная русская и типичная народная сказка иначе подает свою типичную трактовку.

Режиссер Ринат Ташимов в спектакле «Курочка Ряба. Йоханнесбург»

Приемы театром тоже используются самые обычные: они гиперболизируют, раскидывая перья курочки Рябы по всему предоставленному пространству и дальше, создают собирательные образы, облачая весь русский народ в розовые леггинсы и майки, надевая на дам кокошники, а на мужчин – ушанки, вводят этакого автора-рассказчика, давая режиссеру читать текст сказки. При этом, во-первых, выбор средств и их преломление в пространстве спектакля оказывается неожиданным, чем и привлекает. Во-вторых, рядом с обилием инструментов для создания смысла понимаешь, что не все на него работает. То есть сознательно оставляются элементы, не имеющие семантического наполнения. Просто. Потому что это интересно, весело, потому что хочется сделать. Именно за их счет возникает одновременно ощущение переполненности спектакля как текста излишними смыслами, которые невозможно считать, и его легкости бытия в смысле легкого же отношения к создаваемому.

Скажем, название. Йоханнесбург – это самый крупный по численности город в ЮАР. Почему выбран именно он? Ради этого даже хочется написать письмо постановщику, но для рядового зрителя смысл не в том - он в интриге, создаваемой заголовком. И больше никакого очевидного обоснования для выбора нет. Если копать далеко, то можно предположить, что и черные лица Мона Лизы и актеров – салют Африке. Или что это насмешка над русским народным. Но можно ли быть уверенным в справедливости таких трактовок?

Работы Коляды и его учеников – это, в каком-то смысле, постмодернизм с его допущением множественности интерпретаций, выстраиванием особого контекстуального пространства, в которое включается читатель, созиданием на грани разрушения, игрой и диалогом с традицией. Что важнее - это всегда хорошие, продуманные, интересные спектакли. На них стоит ходить, ради них стоит рисковать своей зоной комфорта.

«Курочка Ряба. Йоханнесбург» ЦСД