В рамках десятого международного фестиваля моноспектаклей Solo мне довелось посмотреть спектакль с названием интригующим и одновременно звучащим как вызов - "Я - Николай Гумилев!". Тем пародоксальнее это кажется если учесть, что постановка привезена Тбилисским государственным академическим русским драматическим театром им. А.С. Грибоедова, режиссер и автор пьесы Левон Узунян, исполнитель Иванэ Курасбедиани.

По сюжету чекист Котек Аландадзе приходит будто бы в камеру к Гумилеву - уведомляет о грядущем через час расстреле. Реакции - ноль. Немудрено, ведь самого великого поэта на сцене нет. Но это раздражает мужчину, потому что для него вопрос отношений с Гумилевым стоит заточенным ребром. Раздражение дает импульс начинающемуся монологу.

Котек-Константин представляется другом с детских лет, всегда следовавшим за поэтом по жизни и завидовавшим ему, его судьбе. Описываются реальные истории, начиная эпизодической торговкой пирожками, заканчивая дуэлью с Волошиным и проблемой с пистолетами - якобы случайно услышал об участии Гумилева и решил спасти того от смерти. Жанр спектакля определяется как поэтическая фантазия - фикция обнаруживается как раз в образе героя: имя его принадлежит кому-то из знакомых актера, а сам он вписан в действительность документов и воспоминаний (в финале, скажем, озвучивается запись предсмертных размышлений Гумилева, сделанная Ириной Одоевцевой).

Как создатели спектакля рассказали в последовавшем обсуждении, чужая площадка не позволила им передать замысел в его полноте. В частности герой не стоит на сцене изначально, а выходит из проема в стене, будто бы решая, хочет ли он ввязываться в это безумство снова или нет - смысл новый, специально для московского зрителя. Или, например, нет дым-машины. На родной сцене дым становится отдельным персонажем, в диалог с которым по ощущению вступает чекист, но здесь двойственность разворачивается в одном человеке, ограничена им.

Несколько сознаний и осознаний ютятся в одной голове. Пьеса написана специально под этого актера, и позже он признается: со своей стороны он хотел играть такое вот противоречие под впечатлением от "Таинственной истории Билли Милигана". Следствием становится эффект полного замещения фигуры Гумилева, когда Котек Аландадзе готов умереть за него - он страшно падает, молится, принимает на себя чужую судьбу.

Образ Гумилева создается его поэзией, вписанной в контекст биографии. "Я в лес бежал из городов", "Жираф", "Да, я знаю, я вам не пара", "Заблудившийся трамвай"... Тексты знаковые и знакомые прочитываются преимущественно с особой точки на сцене - середина в шаге от первого ряда, с выходом на которую загораются синие лампы (белые - очищение, красные - революционное начало), а с лица актера сразу уходит бешенство, появляется отстраненность. В этом амплуа он спокойный, уверенный, он как будто наконец оказывается в себе, поэтому и оказывается первичной эта идентификация: "Я - Николай Гумилёв!"

Иванэ Курасбедиани комментирует свою игру, говоря, что изначально у него очень плохая актерская школа, а в театр его взяли за красоту и рост. Это интуитивный актер, скорее чувствующий, нежели знающий, как выстраивать спектакль и свое поведение в пространстве сцены. Конкретная пьеса написана под конкретного же актера, поэтому и выстроена в каком-то смысле даже с учетом его моделей поведения - он добавляет: "Если я кому-то завидовал, это выглядело бы точно также".

Именно эта возможность полностью сойтись с образом, оказаться героем-фикцией в мире исторически своей реальности помогает актеру и герою разгуляться, захватить собой все сценическое пространство - метаться, реветь от бешенства до багровой шеи, швырять свое тело из одного угла в другой или сверху вниз. Это уже перестает быть игрой, но становится проживанием чужой истории как своей. И ты на месте зрителя сначала удивляешься, как один человек может занимать столько места, быть таким объемным, а потом клишированно забываешь, как дышать, тебя будто хватает за горло и раплескивающейся яростью, и болезненностью страдания.

Поэтому так странен выдох после. Когда Иванэ вроде все тот же, однако совсем другой. Он несколько нервно смеется и говорит с очень выразительным акцентом, который не то что не замечаешь - в пространстве спектакля его не существует. Это как возможность снова дышать, снова жить, но быть уже не тем, что прежде. Словно ты сам оказываешься в шкуре Гумилева и переосмысливаешь уже свое существование в истории.