Я - слон

Недавно мне в руки попала одна из новинок книжного рынка - издание Бумкниги "Я - слон!". Во всех смыслах эта книга оказалась настоящим подарком, который заслуживает и внимания, и изучения, и продвижения. Говоря короче - я не смогла не написать об этой истории.

Владимир Рудак, автор текста, легшего в основу графического романа, лишен возможности ходить из-за травмы позвоночника. Пьесу "Я - слон!" он написал для постановки своего друга, отталкиваясь от автобиографических сюжетов. Произведение вызвало интерес иллюстратора Лены Ужиновой и обрело жизнь уже в виде комикса.

Жанр

Когда читаешь историю книги, в голове появляется навязчивый вопрос: как определить жанр произведения? Одновременно пьеса и комикс в красивом определении из Нечестного обзора превращаются в "графический моноспектакль". Будто для не поставленной пьесы была специально нарисована сцена, приглашены бумажные актеры, которые сделали все то же самое, что могли бы сделать люди, и даже немного больше - слон полностью стал слоном, а не имитацией или костюмом, например. Читатель оказывается зрителем записанного почти что на пленку спектакля.

Выбор формата монолога, с одной стороны, говорит о сосредоточенности на образе героя, а точнее - на том переживании и отношении, которое он выражает (как уже было сказано, оно предельно близко авторскому). Отчасти с этим связана идея эгоцентричности, обозначаемая в уже упомянутой заметке. С другой стороны, монолог на сцене как будто бы ориентирован на зрителя, на то, чтобы вызвать у него некую реакцию, что весьма динамично прорисовано в книге.

В самом начале показан заполненный первый ряд и кулисы в темноте зала. Повествование разворачивается, на отдельных страницах появляются приближенные изображения зрителей, чем подчеркивается их отношение к сцене и ее техническое преображение - становится понятно, что, например, появился проектор, позволяющий герою транслировать некоторые изображения. На другом развороте герой и вовсе поднимается над залом, а на сцене появляется рояль. Фокус смещается - это история уже не только и не столько о переживаемом внутри, она выносится наружу, представляется вниманию смотрящего, участие которого в действии признается.

Более того, герой будто переводит стрелки на зрителя, пусть и риторически, говоря с самим собой, но обращаясь: "Вы ведь не задумываетесь каждую минуту над тем, что ходите на ногах, не смакуете этот факт". Реакция отражена на том же фрейме - мужчина из первого ряда поднимается, чтобы уйти. Его место пустует до конца представления.

Как зал отзывается на действия героя, так и тот в свою очередь отвечает на поступки зрителей. Стоит кому-то в первом ряду достать фотоаппарат, ситуация комментируется: "Фотографы помогают людям запечатлевать минуты красивой жизни. Они торгуют счастьем". При этом герой улыбается и как будто позирует (лапа поднята в знаке победы), приблизившись к камере. Смотрящие в этот момент изображаются как ряд безликих и одинаковых масок.

Завершается книга изображением закрывающегося занавеса и зрителей. Как и в любом зале после спектакля, есть вставшие в знак признательности, а есть сидящие, есть полностью посвящающие себя зрелищу, а есть мамы, отвлекающиеся на детей. Сразу заметно, что реальные люди не особо близки к силуэтам на предыдущих рисунках. В некоторых из них можно узнать персонажей из повествования (основных или эпизодических), другие могут связаться с ними ассоциативно. Например, угадываются Сева, кухарка баба Варя, отец Афанасий... Получается, даже вроде бы внешний по отношению к сценическому действию зритель оказывается частью мира, созданного в голове героя. По сути оказывается, что зрителя могло и не быть на самом деле, что он додуман единственным актером.

Таким образом, применительно к этому тексту сложно говорить о границе между театром и литературой. Давая интервью онлайн-журналу "Такие дела", автор отметил, что, на его взгляд, инклюзивные темы в искусстве очень важны. То есть во главу угла ставится включение особого героя в обычный мир через включение зрителя/читателя из обычного мира в мир героя. Две изначально будто бы отстоящие друг от друга категории сливаются, становятся в очень крепкую связку. Отчасти, наверное, ситуацию можно сопоставить со способом восприятия литературы и слова как перформативного акта, потому что в графический роман "Я - слон!" начинает действовать в пространстве читателя.

Герои

Героя в книге можно считать единым во многих лицах. Моноспектакль предполагает одного актера, однако читатель-зритель знакомится с несколькими персонажами - со всеми, о ком вспоминает и говорит главный. Обозначить этого ключевого героя можно как Антона, который, что справедливо отмечается на портале Субкультура, словно делится на две части: тело и разум - безвольная тряпичная кукла и целеустремленный, непробиваемый слон. Противопоставление подчеркивается обращениями слона - кукле он обычно говорит "Антон-клон", не признавая за ней настоящего человека. Духовную сущность в слоне обнаруживает не только его способность мыслить и действовать, но и поведение в отдельных эпизодах: он размышляет в том числе о духовных практиках и заинтересовывается иконой Серафима Саровского, думает о ее покупке.

Кукла - это лишь условное изображение тела, чем объясняется то, как легко она перевоплощается в других персонажей во время моделирования различных ситуаций. Когда слон рассказывает о своем знакомом Эдике, происходит трансформация тела, об успехе в восстановлении которого говорит герой, в неуклюжую куклу, падающую на пол. То же наблюдается и во время повествования о гипотетической девушке на коляске. Кукольное тело также используется для разыгрывания ситуаций: в истории о Сашке слон изображает полицейского, куклу в шляпе же он делает своим собеседником. Кукла становится собирательным образом в контексте графического романа.

Герой на протяжении повествования иногда становится "целым", то есть читатель видит мальчика Антона на коляске, кукла и слон в такие моменты исчезают. При этом трансформация происходит именно в моменты разговора героя с друзьями или знакомыми по видеосвязи - если сразу после он начинает телефонный звонок, то имеет место возвращение к раздвоенной на душу и тело версии персонажа. Образ слона и обозначается как избранный самим героем для представления себя, что подтверждается на обозначенном уровне - персонажу комфортно в шкуре слона, но изменить то, как видят его другие люди, он не в состоянии. Более того, в этой паре эпизодов Антон не показывается целиком - видны либо его лицо, либо руки.

Складывается ощущение, что в финале происходит полное слияние души и тела. Это не только момент взгляда на героя не как на сложенного из кусочков, но и момент одной из ключевых фраз в произведении: "Я понял, что здоров, ведь мне больше не снится, что я хожу". Именно слон прежде был ходячим воплощением персонажа, поэтому его исчезновение становится логичным.

Что интересно, как раз после полного превращения Антона в себя и признания им себя состоится его последний телефонный разговор с Фаиной. Прежде ее собеседником изображался слон, теперь же видны лишь глаза в темноте - образ постепенно стирается, изживается, перестает быть нужным. Параллельно исчезает и Фаина: она до глаз сливается с узором, на фоне которого прежде изображалась, а потом и вовсе растворяется в белом. От этой девушки в своей жизни герой, таким образом, тоже отказывается, ведь она сама, по сути, ищет путь разорвать отношения.

Последняя страница комикса-пьесы/графического романа Владимира Рудака и Лены Ужиновой "Я - слон!"

Техника

Наиболее занимательным аспектом художественной стороны становится выбор цветовой гаммы - предпочтение черно-белого. Читая подобного рода комиксы прежде, я никогда не ловила себя на желании раскрасить страницы, но тут оно возникало регулярно, что наводит на мысль: сделано это было неслучайно.

Действительно, ограничение цвета как будто бы ограничивает и восприятие мира. В то же время использование противоположных белого и черного для работы на одну цель, на общую задачу, то есть создание из них гармоничного единства перекликается с уже замеченными идеями сплетения "нормального" и "ограниченного" миров или созерцания спектакля и прочтения книги.

Специфика такого мира реализуется в рисунках особо - посредством диалектики открытого и закрытого пространств. Находясь в ограниченной палате/на ограниченной сцене, герой легко воссоздает вокруг себя снежную равнину или океан с льдинами. При этом он размышляет: "Людям нравится открытое пространство. ... Вы обращали внимание на то, что многие фильмы про инвалидов связаны с ограниченным пространством?". Слон словно бы посмеивается над стереотипными представлениями о человеке в подобном состоянии, потому что может их отрицать, создавать открытые пространства и показывать их Антону-клону.

Культурные связи

Отсылки становятся еще одним способом интеграции инвалида в окружающий его мир - герой указывает на общеизвестные образы, что говорит о его знании и понимании мира, в очередной раз доказывает его неотделенность.

Так, баба Варя уподобляется Медузе Горгоне, будучи изображенной со змеями вместо волос. Или ближе к финалу можно встретить копию изображения красноармейца с плаката "Ты записался добровольцем?". Правда, в контексте романа фраза заменяется: "Ты должен кем-то стать, чтобы в тебе нуждались здоровые гуманоиды, иначе никакого уважения". Наконец, в некоторых эпизодах угадывается аллюзия на игру, предполагающую вбивание молоточком высунувшейся головы.

Элементы культуры не только узнаются в изображениях, они есть и в тексте: размышляя о представлении инвалидов в кино, например, герой называет конкретные фильмы и произведения, посвященные данной теме - "Море внутри", "Музыка внутри", "Достучаться до небес", "Скафандр и бабочка", "А в душе я танцую".

Напоследок

Завершая размышление об этой книге, повторюсь: она стоит внимания читателей. Как воплощение уникальной жанровой формы, как опыт обращения к теме, часто обходимой стороной в русской литературе, как, в конце концов, быстрое и интересное чтение, как пространство для интереснейших наблюдений и философских размышлений...

Тонкая граница между условными нормальным и ненормальным мирами смещается, когда становится понятно, что вокруг нет людей без проблем или от проблем застрахованных. Отказ от себя, выражаемый либо в разделении души и тела, либо в выборе иного, не своего языка, представляется как несостоятельная стратегия. Один актер говорит это со сцены, показывает на себе, сосредотачивая на идее все зрительское внимание. И в финале ни о какой дистанции речи больше не идет - как сливаются воспоминания, так и соединяются понимания.

Обложка комикса-пьесы/графического романа Владимира Рудака и Лены Ужиновой "Я - слон!"