На спектакль "Игроки" Игоря Яцко в театре Школа драматического искусства я после отзывов друзей шла с желанием проверить, будет ли постановка ощущаться как самая лучшая из посмотренных за последнее время и почему так, а не иначе. Это был, если хотите, эксперимент над собой как над зрителем.

Очень высокие ожидания оправдали себя, однако слово "лучшая" на ум не пришло. Вероятно, роль для меня сыграл тот факт, что текст пьесы как основа спектакля предопределяет происходящее на сцене и как бы заочно формирует часть впечатления или задает парадигму постановки и ее восприятия, даже если спектакль кардинально про другое. Потому что лучшим до сих пор ощущается "Красный табак" Джеймса Тьере - произведение, в котором соблюдается тонкий баланс между авторской историей и зрительским достраиванием смыслов и понимания. В этом плане точное и красивое определение постановке как жанру дает Р. Ташимов, говоря о циркуляции души через сцену, - спектакль эмоционально вовлекает зрителя и делает его сотворцом за счет осмысливания и обратной передачи реакции.

Но вернемся к "Игрокам". Поставлены они в каком-то смысле совершенно по классике - идеально близко к тексту пьесы, ни одно слово, ни одна реплика, ни один сюжетный поворот не упускаются. Это очень остро чувствуешь, если прочитал текст специально меньше суток назад. Но тут же - подача. Местами даже ироничная, пародийная, передающая текст обратным тому, каким он создан.

Например, Гузэль Ширяева играет Михаила Александровича Глова, отца, настолько патетично, настолько высокую планку пафоса устанавливая, что иначе как со смехом это не воспринимается. Или своеобразные выпадения из характера, перестройка под зрителей, сидящих на специальных местах вокруг сцены (видимо, для знакомых или студентов с бесплатными билетами), реакция на них, что, конечно, в классическом театре не возникает, но здесь работает и как завязка комического (подайте мне бриться), и как расширение пространства сцены, когда о зрителя можно споткнуться, посеять в ближних рядах суету, создавая ощущение всеобщего хаоса. Специфика игры словно бы передает иллюзорность описываемых эпизодов, когда весь мир, представляющийся главному герою Ихареву реальным, рушится как карточный домик, оказывается простроен заранее с целью обмана.

До входа в ситуацию иллюзорности герои очень явно балансируют на грани между действительностью и началом обмана, пытаясь предположить, кому из них удастся хитрость, кто кого сможет обыграть. И читатель, как, соответственно, и зритель видит их еще в другом, условно говоря, более настоящем качестве. В контексте спектакля это выражается через классические мужские костюмы, мужскую же манеру поведения.

Сцена из спектакля "Игроки" Н.В. Гоголя в Школе драматического искусства ШДИ

Когда начинается игра и завязывается обман, меняются условия и амплуа. Мужские роли играются женщинами, которые прямо на сцене переодеваются в юбки и туфли на каблуках, а потом пытаются якобы подкупить административное лицо, предлагая не деньги, как в оригинале, а кольца, будто бы немного кокетничают, обнаруживая себя в новом статусе, в новой роли. Мужчинами изначально оказываются и до конца остаются только лакеи - они принципиально исключены из игры, из высокой интриги.

Ключевая сцена в игре - вовлечение Глова-младшего, сына, Александра Михайловича. Эпизоды с ним, точнее с ней, буквально сносят зрителя с ног как максимально сильный противовес патетике и классике. Дарья Рублева буквально пышет и каким-то безумием, и молодцеватой удалью. Два настолько разных способа равняются друг другу по эффекту - созданным ощущением ненастоящего мира.

Чем дальше, тем меньше банчик соответствует привычному пониманию игры. Во время пробной партии Ихарев блефует показательно, сценически, доводя ситуацию до абсурда и будто бы создавая реальность, где этот очевидный жест воспринимается как норма. В процессе вытягивания денег из сына Глова карты и вовсе не часть игры. Вся партия - бесконечное вращение молодого человека на столе, запутывание, помутнение его сознания.

Карты вводятся в эпизод опосредованно, через развитие мотива очеловечевания: если имя лучшей колоды Ихарева (Аделаида Ивановна) транслируется в постановку из оригинального текста, то портреты сына на картах - это не авторский, но режиссерский ход. Глоб-младший - как очередная шестерка в игре, мелкая, разменная карта. И нельзя сказать наверняка - возвышение ли это вещи до человека или принижение человека до вещи. Универсальность карт выражается и в том, что на них тут же можно оставить расписку, пообещав передать деньги.

Сцена из спектакля "Игроки" Н.В. Гоголя в Школе драматического искусства ШДИ

Внимание к очеловечиванию-овеществлению привлекается через экран, где транслируются изображения фотографий на картах. Это не только возможность указать зрителю на детали, позволить задним рядам отследить действие в его полноте. На экране, например, возникают записи игры в казино, предающие азарт и заражающие им, создающие специфический настрой. Или трансляции с камер - вокруг сцены, но и на игральном столе. Она кажется немотивированной, фукнционально бесполезной. При этом словно включает зрителя в заговор, дает ему возможность стать равной частью игрового мира и может быть не почувствовать себя обманутым в конце. Черно-белая гамма переводит запись в другую плоскость - замедляет и отделяет от собственно сценического действия, выводит ее в зрительскую реальность, в реальность отстраненного созерцателя.

Еще одну деталь я так и не смогла соотнести со спектаклем. Постоянно видела, как Ихарев сморкается или утирает нос, но не могла понять - игра это или сказывается начало первых дождей и похолодание. Поделилась мыслью со смотревшими знакомыми - да, они тоже обратили внимание. Впрочем, до сих пор не решила однозначно, считать ли это произволом постановщика, так как ответом было: "Они там сморкаются много". Если деталь - часть ткани спектакля, то виденное мной - про потерю нюха и чутья на игру и деньги у опытного шулера. О виденном другими судить не возьмусь.

Суммируя впечатления о спектакле: в процессе понимания и освоения он оказывается сложнее, чем может выглядеть во время первого/единственного просмотра. Высокая степень точности следования за текстом создает ложное ощущение приближения к нему, на деле же образуя пропасть. Не потому, что генерируется принципиально иной смысл, но потому, что до изначального смысла приходится докапываться сложнее и дольше, а значит - интереснее. И это дорогого стоит.