Роман Ирины Богатыревой «Кадын» вышел в полном варианте в 2015 году, его краткая версия и вовсе увидела свет до 2012. С тех пор я слышала о тексте очень много хороших отзывов, но прочитать его собралась только сейчас – около собственной первой поездки на Алтай, находки пазырыкской культуры с которого вдохновили создание текста. Раз уж о нем в целом разноформатно сказано довольно толково (например, пишут тут и тут, а рассказывают здесь и здесь), остается лишь обратить внимание на те частности, которые привлекли меня лично, и уточнить у автора некоторые детали. Интересно? Тогда добро пожаловать в новый пост!

Обложка романа Ирины Богатыревой "Кадын"

Повествуется в романе о девочке, проходящей обучение у старой шаманки и обретающей знания и силу, которые пригодятся ей, когда она начнет править своим народом. Она, как очень красиво говорится в аннотации, «становится царем над самой собой» - это в душе, а в реальности - царем своего народа. Несмотря ни на нежелание это делать у других дев, прошедших с ней посвящение, ни на чувства и мирские соблазны, ни на уникальность ситуации, она упрямо следует своему предназначению до самого конца, являя образец силы как физической, так и духовной.

Несмотря на историко-культурное начало, текст будто создан специально для молодежи и находит отклик не только в рядах возмужавших читателей. Критик Валерия Пустовая неоднократно отмечала, что причина этого кроется в умении автора ненавязчиво оттолкнуться от волшебного или психологического сюжета, от мифа или от личного опыта и подобраться к теме взросления как обретения знания об общечеловеческих истинах, в создании гармоничного сочетания детской неразломленной целостности и навыка принятия решений в сложных ситуациях, присущего взрослым.

В 2016 году Ирина Богатырева получила за «Кадын» премию «Студенческий букер», которая отмечает лучшие из впервые опубликованных романов на русском языке. Как сформулировали члены жюри, награда была присуждена «за преодоление линейности времени через гармоничное смешение языков массовой и элитарной культуры». Фраза довольно мудреная, но, тем не менее, можно попробовать разобраться, какие впечатления читателей за ней стоят.

Элитарная культура подразумевает создание уникального текста на профессиональном уровне, за которым стоят глубокие познания в определенной области. В данном случае это мифология и фольклор - сейчас автор обучается в магистратуре по фольклористике РГГУ, стремясь, как отвечает в интервью, "не дать себе создавать иллюзии, понимать точно, где вымысел, а где настоящие вещи, мифологические, фольклорные и так далее…". Таким образом, серьезный подход к предмету, к теме, которая становится значимой не для единственного текста (подобное внимание к мифу можно увидеть в романах "Жити и нежити" и "Формула свободы", о котором мы уже рассказывали прошлым летом) предсказывает высокий уровень теоретической подготовки автора и мотивируется ее желанием избежать фальсификации. Мешает ли установление подобной планки понять текст, становится ли препятствием между ним и читателем? Вот, что говорит об этом Ирина Богатырева:

Я думаю, что читатель, беря в руки новую книгу, понимает, что она не существует в безвоздушном пространстве, не писалась в неком идеальном вакууме, являясь исключительно плодом воображения автора, а напротив, входит в общий поток литературы и культуры – национальной и мировой. Поэтому, разумеется, в ней будут отсылки, переклички, прямые или скрытые цитаты из других текстов, а порой просто опора на что-то – исторические ли факты, другие литературные произведения или даже сферы жизни, являющиеся для автора его хобби, но напрямую не касающиеся текста. Знакомство с этими сферами может помочь читателю увидеть книгу с интересного ракурса, но это не значит, что читатель должен быть широко эрудирован – хороший текст всегда говорит сам за себя. Иными словами, если вы, читая Набокова, ничего не знаете о бабочках, это не значит, что вы не поймёте роман «Дар», например. Но если знаете, то сможете увидеть в нём немного больше.

Если же говорить о моей книге, я уверена, что для чтения «Кадын» специфические знания по археологии и истории Алтая и вообще древнего мира не нужны – во всяком случае, не больше, чем на уровне средней школы. Кто-то из читателей в отзыве писал, что при всей экзотичности материала ему только однажды пришлось залезть в гугл, чтобы удостовериться, что он правильно понимает слова «гори́т» и «чекан»[1]. Мне тоже кажется, что этого вполне достаточно. «Кадын» писалась не ради того, чтобы создать реконструкцию пазырыкской культуры, на которой она основана. Это роман, построенный по законам литературы, а не исторической реконструкции. В то же время, хочется верить, что если он попадёт в руки человеку, увлечённому этой темой, то тот тоже не останется к нему равнодушным.

За себя могу отметить, что предварительное погружение в теорию мифологии позволило задуматься над некоторыми деталями, как-то их интерпретировать. Прежде всего - я видела связи между этими гипотетическими построениями и романом, благодаря чему он начинал казаться потрясающе убедительным - будто я знакомилась со сборником древних текстов, реально отражающих мышление человека той эпохи.

Наиболее интересным в этом контексте показался образ камки. Стоит задуматься о том, что часто шамана, проводника между мирами духов и людей наделяли противоположными чертами, и обращение девушки в сильного воина-кама перестает казаться чудом, за ним больше не хочется искать логическое объяснение, его просто принимаешь без непонимания или удивления. Чувство доверия к тексу - это, на самом деле, штука уникальная. Но в романе "Кадын" она еще и всепоглощающая.

Чтобы проверить эту теорию, я поинтересовалась у автора, как родился образ камки-кама в обозначенной двойственности и какие его историко-культурные основания она сама предполагала? Ответ Ирины Богатыревой не удивил и даже вывел размышление на новый уровень:

Да, конечно, есть. «Кам» по-тюркски значит «шаман», и я опиралась в первую очередь на этнографические данные по сибирскому шаманизму, создавая этот образ. В культурах народов Сибири шаман – это фигура-медиатор, связывающая мир человека с миром духов, и эта двойственность зашита в нём - в его поведении, его социальном статусе и т.д. В том числе двойственность гендерная: среди шаманов известны случаи трансвестизма, что окружающими воспринималось совершенно нормально.
Однако в образе Камки сложилась не только этнография, но и вполне современные представления и знания о шаманизме с его психотерапевтическими и визионерскими проявлениями. Для меня Камка – это универсальная женская душа, бессознательное и архетипичное по Юнгу. В этом смысле она – полная противоположность Кадын, как и власть, данная ей, и её роль в обществе противоположна рациональной, социальной, гражданской власти царя. Но мне было важно создать не антитезу, а уравновешенный маятник: только при наличии двух этих противоположностей общество (и человек вообще) может оставаться единым и здоровым, т.к. каждый из них – Кам и царь - отвечает за свою сферу жизни. Проблемы начинаются тогда, когда кто-то берёт на себя больше или же когда обе эти сферы попадают в одни руки.

Что касается массового начала в романе, то его, вероятно, можно увидеть в фэнтезийности текста, то есть в его созвучности довольно популярному направлению. Впрочем он все равно воспринимается как предельно реалистический. Эта тонкая грань приводит к проблеме определения жанрового своеобразия произведения.

"Кадын" очевидно вписывается в контекст этнографической прозы, где подлинность материала определяет создание продуманных и глубоких образов с учетом мировоззрения и психологии народа[2]. Автор романа об этом направлении говорит следующее:

В современном литературном процессе вопрос жанра во многом – вопрос маркетинга. С «Кадын» случилось так же: я не давала ему такого жанрового определения, но была рада, когда оно пришло моим редакторам – специально для этого романа была открыта серия в издательстве «Эксмо», и в ней сейчас вышло уже несколько книг (мой же роман «Жити и нежити», тоже написанный на этно материале, а также книги Степаниды Борисовой, писательницы из Якутии, пишущей на базе своего национального, очень богатого фольклора).
Мне сложно сказать, были ли у издателей примеры для подражания, но всё-таки «этнопроза» как таковая не является чем-то сверхновым: в советское время, когда пытались развивать национальные литературы в республиках, текстов, написанных на крепкой этнографической, национальной закваске, было много. Другое дело, что порой качество их хромало, но всё-таки кто-то из тех авторов вышел в первые ряды: Ч. Айтматов, Ф. Искандер, Ю. Рыхтэу… Что касается моего романа (как и других текстов, выходящих сейчас в серии «этнофэнтези» в Эксмо), этническое для него – это фон, колорит, неотъемлемая часть, а не базовый материал. Иначе и не может быть: я же не являюсь носителем описанной в романе культуры, я писала просто роман, помещая его в интересные мне рамки. Однако, повторюсь, я рада, что эти рамки помогли издателям определить впоследствии жанр, которого до этого не было: хочется надеяться, что это помогает тексту легче находить своего читателя, а кроме того, создало некий прецедент, новую нишу в литературе, в которой теперь могут работать другие авторы тоже.

Вернёмся к формулировке со "Студенческого букера". Сложно говорить о преодолении линейности времени - непосредственно в тексте, на мой вкус, это выражено в меньшей степени. Основанием для подобного утверждения становится, скорее, внимание к проблемам, важным и для современной молодежи, привлекающим человека любого времени. Тем не менее в каком-то смысле автор все-таки со временем играет.

В каждой из трех частей романа так или иначе преобразовывается представление героини, вынесенное на обложку. Им начинаются "Воины Луноликой" и "Имена войны", также оно дважды возникает в финале "Царя". Возникает ощущение цикличности, мифологической повторяемости, выхода на все новый и новый круги жизни. Это всегда некая перемена, другой этап, смена экспозиции, которая будет продолжаться и после смерти до начала жизни.

Такой масштаб романа и делает его столь значительным. "Кадын" - история удивительной силы. Удивительной в своей чистоте, открытости и очевидности. В том, как ей охватывает от макушки до пяток во время прочтения романа. Силы, с одной стороны, предназначения, с другой стороны, духовной, моральной зоркости, не дающей тупо следовать словам духов, превращающей назначенное в избранное. Именно подобная осмысленность, осознанность, обнаруживаемая в мире, где человек может быть ведом, вместе с послесловием создает ощущение реальности, которое, в свою очередь, притягивает и не отпускает еще долго. И именно ради столь глубокого погружения в мир одновременно совершенно незнакомый и предельно свой стоит читать роман Ирины Богатыревой.


  1. Горит – особый вид небольшого колчана, в который помещался лук вместе со стрелами. Чекан – боевой топор, повсеместно распространённое в бронзовом веке оружие. В книге таких сносок нет. ↩︎

  2. Фокеев А.Л. "Знамение времени. Проза ХIХ века" ↩︎