Кант бала

Тему войны, особенно если речь о Великой Отечественной, раскрыть в литературе очень сложно. Да впрочем не только в литературе. Любой вид искусства, даже просто ситуация рассказывания требует соблюдения равновесия на грани между истиной и трагичностью с одной стороны и отсутствием пафосного и патриотичного, громкого трагизма с другой. До сих пор кажется справедливым утверждение о том, что говорить надо и надо слышать. Но - не кричать и не шептать.

Лучше всего такая подача, на мой вкус, читается в произведениях (а это и литература, и театр, и что бы то ни было), создатели которых не боятся осмысливать этот опыт, передавать его не дословно и буквально, а понимать и рисковать изменениями. Не носиться с ним, как с неделимым и авторитетным, ценным именно в этой целостности. Главное - расставлять акценты, не усиливая регистр, но и не ослабляя. Как? Попробую объяснить на примере повести О. Громовой "Сахарный ребенок".

О. Громова "Сахарный ребенок" в Нидерландах и в России

На девятнадцатой Ярмарке интеллектуальной литературы Non/Fiction театр "Кукарямба" из Ясногорска показал небольшую постановку по мотивам повести. Как говорилось в анонсе, "перенес на сцену ключевые эпизоды". Впечатление осталось странное - будто бы я увидела неплохую работу, но поверить ей до конца не смогла, не прониклась и, не зная оригинального текста, почувствовала в некоторых моментах фальшь.

Тогда показалось, что сыграно очень близко к произведению, слишком близко. И эта близость - отказ от интерпретации. Но на самом деле, как я покажу дальше, интерпретация была, но в ней было и вчитывание стороннего, своего смысла, и упрощение, спрямление смысла авторского.

В любительском театре - так показывает практика - значительную роль играет актерский состав и ожидания, желания участников. В случае "Кукарямбы" речь идет о преимущественно женском коллективе, что, конечно, не дает возможности развернуть сильные мужские образы. Поэтому и воспроизведение текста - фрагментарное. Пропадают и эпизоды в киргизской школе, и сцены, посвященные хозяйству деда Савелия. Выстраивается относительно прямая линия: женщина многое теряет, но благодаря силе своего характера находит выход из сложных ситуаций, справляется с лагерными работами и после них встает на ноги.

И нет, я не говорю, что этот посыл - плохой. Но и утраченные образы очень важны и знаковы, они тоже - пример внутренней мощи, дружеского отношения. Именно за их счет в финале текста создается ощущение, что чуть ли не весь мир состоит из добрых людей. В спектакле же ощущение иное: будто весь мир восстает против женщины и девочки, а они в нем - единственное хорошее.

Даже фигура папы в картине мира дочери в этом контексте подменяется фигурой матери. Например, после драки по повести именно отец утешает девочку. Фигуры военных вообще не материализуются - это всегда разговор с воздухом или бег за ним. Можно говорить и о невербализуемой, непонятной, неохватной силе, и об изгнании негативного и злого из своей памяти (даже после встреч со злыми людьми Стелла Нудольская, главная героиня, помнит хороших). А можно говорить о случайной интерпретации - смысл не закладывается, но может быть прочитан.

Другое следствие - четыре актрисы в роли Стеллы Нудольской. Многогранности образу это не добавляет, наоборот возникает странная расфокусировка. Зритель видит/слышит и голос автора, и голос героини, но не понимает, с кем и как соотносить эти образы. Как будто изображение начинает двоиться и целостного восприятия не получается.

Почему это сбивает с толку? В повести нет границы между рассказчиком и героиней - это воспроизведение и художественная обработка воспоминаний. Собственно, как я понимаю, значительные фрагменты текста написаны самой Стеллой, что видно даже по построению текста: постоянно всплывает один и тот же эпизод про замазывание портретов, повторы мысли - выдается разрозненность воспоминаний и минимализация редакции. Да, отдельно есть категория автора - Ольги Громовой, расширившей местами диалоги и собравшей текст. Но при прочтении автора в таком смысле не чувствуешь в произведении, она остается за его пределами. В спектакле же возникает столпотворение - и автор, и рассказчик, и героиня да еще и в многоликости образов.

Сцена из постановки театра "Кукарямба" из Ясногорска по "Сахарному ребенку" О. Громовой

Преобразования сделаны не только в системе персонажей, но и в контексте. Книгам, песням, молитвам в повести внимание уделяется значительное - они выручают в сложных ситуациях, позволяют чувствовать связь с сосланным отцом, объединяют людей (в том числе поэтому важны пересечения национальных культур - "Манаса" и "Вечеров на хуторе близ Диканьки"). В спектакле местами смещаются акценты. Например, уже нет межкультурных эпизодов.

В оригинале мама предлагает Стелле услышать и сберечь в сердце нужные слова сначала из "Во глубине сибирских руд", а потом - почти в тех же выражениях - из "Отче наш". Сближается очень разный культурный опыт, возникает ощущение трезвого взгляда на действительность, когда речь идет не только о надежде на бога, но и поиске силы в себе, понимании преемственности между прошлым декабристов и настоящим в концлагерях.

В постановке пушкинский текст исключается. Фокус - на бога и веру, от человека. Но в противовес даже два раза появляется не упоминаемое в повести "Люблю отчизну я, но странною любовью". Тема патриотическая и религиозная, консервативная пересиливает остальное, утверждается. Тем более звуча в финале. В театральной интерпретации возникает однобокая оценка неоднозначного времени, отношение к которому до сих пор осмысливается в литературе и, как мне кажется, не может быть столь прямолинейным.

Таким образом, спектакль обедняет содержание книги и по техническим, и по, видимо, морализаторским причинам. Куда-то исчезает откровенность, доверительность рассказа, пропадает частность истории - на смену приходит обобщение и ситуации, и выводов из нее. Оригинал не только переосмысливается для сцены - в него вписываются новые смыслы. Сложно сказать, противоречащие ли оригиналу. Но точно не заявляемые в нем в силу, как я понимаю, невозможности, незнания, как и что сказать, чтобы это было по-настоящему честно. Театральный текст действительно выходит фальшивым, хотя оригинал по откровенности и значимости напоминает "Я должна рассказать" М. Рольникайте.