Несмотря на то, что роман Е. Чижовой "Китаист" попал в лонг-лист как Русского, так и Студенческого букеров, в социальной сети читателей Livelib ему часто ставят довольно низкие оценки. Недовольство и возмущение вызывают недостоверность исторических и культурных элементов, в том числе и ключевых для текста - отсылок к китайской действительности.

Моя задача, впрочем, не в том, чтобы нападки на произведение поддержать или, наоборот, его от них защитить. Я недостаточно компетентный читатель, чтобы оценить текст с такой точки зрения, поэтому просто не возьмусь судить. Лучше расскажу о том, что заинтересовало в романе, что показалось удивительным и привлекательным, что выделило его из прочитанных в контексте Букера-2017.

Обложка романа Елены Чижовой "Китаист"

Историчность текста обусловлена обращением к теме, которая не отпускает очень многих современных авторов. Это переосмысление прошлого времен СССР. Причем переосмысление очень специфическое - с построением гипотетической реальности из нескольких слоев и на грани парадокса. Создается ощущение не книги, а стопки листов, в которой часть - с прорезями, другая - полупрозрачная калька, а на самом дне - смутно проступающее изображение, но и то выстроенное автором как чуть ли не социальный конструкт и реально не существующее.

«Убогая реальность распадалась на отдельные части. И каждая не несла в себе свойств единого целого», - это не сиюминутное ощущение героя, но характеристика мира, в котором вслед за ним себя обнаруживает читатель. Смещаются пространственные фокусы, действительность сливается со сном и - отдельно - с мечтами, перемешиваются своя и чужая мысли. Например, возникает странный образ "внутренней наружки", то есть голос другого разведчика, контролирующий первого - посторонний, но в то же время его сознанием и созданный.

Изображение складывается и легко перестраивается, как будто мы оказываемся в калейдоскопе. Элементы повторяются: СССР и Россия в сознании читателя предельно сближены, в каждой стране - Москва и Петербург, везде социальное расслоение. Но рисунок всегда получается разный: в сознании отдельного человека - свое представление об иллюзиях, правде и справедливости, а в любой беседе - неуловимый и непонятный даже части героев подтекст.

Великая держава разваливается на две, и это первый шаг к расслоению, которое становится принципом построения романа, выражаясь во взаимодействии разнообразия культурных парадигм. Например, память о мотиве сна, проходящая через множество книг русской классики и не только. Традиционно так выражается скрытое переживание, а герою передается предупреждение. У Чижовой сон встраивается в роман как фрагмент параллельной ирреальности, такая же частица картинки в калейдоскопе, отдельный слой в стопке.

Также "Китаист" ожидаемо встраивается в парадигму петербургского текста. Здесь традиция наследуется в своем привычном виде: с привычной двойственностью города, его мрачностью даже в светлое время суток, реальностью чужих установок и постоянным поиском своих. Отдельно - активация парадигм сентиментального дневника (создание пространного описания по мотивам путешествия) и антиутопии (преобразование языка и деградация культуры как следствие подавления).

Можно отметить заимствование и стилистических установок. Так, смесь русских русской, китайской и немецкой культуры в романе ассоциируется с двуязычием Тютчева, и языки будто повторяют ряд из учителя, наставника и пестуна, осмысливаемый в отдельных эпизодах романа. С другой стороны, роль пейзажа у Чижовой не меньшая, чем в произведениях Тургенева. Элементы не только работают на раскрытие состояния героя (деревья ему кажутся похожими на заключенных, когда он ощущает свою обреченность и скованность), но и выстраивают собственную сюжетную плоскость.

Автор включает книгу во внешнюю систему традиций, а также воссоздает внутри насыщенное контекстное пространство. Оно исторично: формулировка "закрепощенные по лагерям" рифмуется с идеей крепостничества, просуществовавшего в России до 1861 года. Учитывая, что время романа - пост-1940-е, создается эффект торможения, отставания, деградации, уже намеченный упомянутой антиутопичностью. Аналогично наблюдается прорастание славянской мифологии в немецкой, что, впрочем, еще изначально обусловлено природой свастики.

Более того, оно литературно. В термине "захребетник" слышится "Век" Мандельштама, связь Геннадия Лукича и его агентов маркируется цитатами из "Черной курицы" Погорельского (сказка, а значит, по-своему тоже иллюзия), в знакомом-незнакомом городе ориентирами становятся пространственные указатели из "Мастера и Маргариты" Булгакова. Это - на уровне ассоциаций и угадывания.

На уровне факта - переводы классики на нем-русский. "Буран" связывается с именем Достоевского, но при первом прочтении переиначенного фрагмента вспоминается "Метель" Пушкина. Мир антиутопически переосмысливается: на смену серии "Жизнь Замечательных Людей" приходит "Жизнь Замечательных Нацистов", из набившей оскомину рекомендации в метро уступать место пропадает категория инвалидности.

"Китаист" не только про заимствования и компиляцию, в нем создается особое символическое пространство. Оно складывается из вечной триады Вера-Надежда-Любовь, где происходят подмены и разделения, фразы-маркера о сослагательном наклонении истории, параллели между рядами крестов в финале с райским садом.

Граней много настолько, что мир утрачивает социальное основание, представление о человеке уходит на задний план, следствием чего становится овеществление и обобщение. Одинаковые лица служащих и статуи солдата на границе – предельное ли уподобление человека предметному миру или точное выражение духа народа?

Текстовое пространство представляется черно-белым - свет и тень тоже функционируют как отдельные слои повествовательной структуры. Подступ к этому проходит через еще один план - план черного платка как затемняющей пленки. Он накидывается на экран телевизора в момент смены каналов, слова, сказанные об СССР бабушкой в книжном, запутываются в платке. Наконец, не случайна ассоциация с пословицей: на чужой роток не накинешь платок, то есть не заставишь молчать, не сможешь заблокировать.

Другие проявления борьбы черного и белого: противопоставление платка и снега, дня и ночи, затемнения или осветления исторической памяти или высказывания. Поиск равновесия между хорошим и плохим приводит к окончательной утрате ориентиров. Слои накладываются друг на друга, меняют собственную прозрачность до невидимости или темноты – предельно повышается информативность текста, он вызывает на перечитывание, потому что даже и один пласт смысла не укладывается в голове за раз, с первой попытки не удается найти правду, докопаться до реальности.

Какие документы были, а что – фальсификация? Всегда ли на фото тот человек, которого решено там видеть? Служба врагу с целью прорваться к своим – предательство или героизм? Есть ли оправдание антисемитизму? Заслуживает ли осуждения гомосексуализм? Вопросы ставятся ребром, но ответов на них нет ни у автора, ни у читателя. Ни у какой сюжетной линии, по сути, нет конца, потому что к логическому завершению пока невозможно прийти по идее.

Точка идеального баланса между темным и светлым погребена под сотней слоев исторического и личного обманов, ошибочных мнений и рефлексии, а потому чуть ли не романтически недостижима. Вот что утверждает в своем романе Е. Чижова, пытаясь приблизиться к пониманию исторического прошлого России и в то же время смешивая многообразие элементов, чтобы в полной мере отразить сложность и разномерность проблемы.