Переосмысляя "Коляда-театр", невозможно не захотеть иначе посмотреть и на "ЦСД", особенно если в связи с началом нового сезона они предлагают скидки на билеты - не очень большие, но неизменно приятные. Хотя пришлось выбирать скорее по дате, чем по желанию попасть на тот или иной спектакль, я не пожалела о возможности посмотреть именно "Москву-Петушки", поставленные по одноименному произведению В. Ерофеева Р. Ташимовым и С. Баженовой.

Спектакль начинается до того, как зрители попадают в зал: женщина в наполовину цыганском костюме предлагает программки с горстью семечек. Она сразу привлекает внимание к тому, что щелкать можно прямо в процессе спектакля, бросая скорлупки себе под ноги. И люди, конечно, охотно берут.

За счет этого создается особое ощущение пространства как единого для зрителей и актеров, словно все оказываются частью одной жизни, одной формы бытования. Оживленный, наблюдатель, может, не обретает свою роль в постановке, но определенно входит, втягивается, погружается в действие. Прием позволяет гораздо острее пережить происходящее на сцене, по-настоящему пугаясь или переживая как за других, так и за себя. За его счет предельно выразительной становится идея камерного спектакля - в маленьком зале теперь не только видно эмоции каждого зрителя и каждого актера, он оказывается еще теснее.

На протяжении спектакля щедро выплевываемые семечки и скорлупки от них замусоривают сцену настолько, что действительно кажется, словно ты в пригородной электричке. Более того, грязным представляется не только конкретное пространство, но и весь мир, вся вселенная. Грязным не только физически, но и духовно - на этом фоне показывается и пьянство, и любовные пошлости, и мат.

Как и земля в "Ревизоре", скорлупки от семечек в "Москве-Петушках" становятся если не ключевым, то, во всяком случае, многозначным и привлекающим к себе внимание символом. В финале истории их горсти кидают на умирающего главного героя все персонажи, повторяя похоронную традицию кидать землю на гроб. Земля ассоциируется с русским народом - это и труд крестьян в многовековом крепостном праве, и хлеб. Здесь русский народ начинает ассоциироваться с бесконечной грязью и низкой культурой.

Декораций как таковых нет. По периметру сцены - меловые доски: пространство рождается и преобразуется на глазах зрителя. Может оно воссоздано и стерто всего пару раз за спектакль, но даже нарисованное переосмысливается, обнаруживая на первом плане в зависимости от эпизода ту или иную черту, будь то крылья ангела по сторонам тела девушки (это одновременно и явление божественного, и нет) или нецензурные слова в раме/окне. Создается эффект движения поезда. Во-первых, вокруг действия не складывается четкого пейзажа, он очень примерный, схематичный, сливающийся в темно-серое единство. Во-вторых, он непостоянный даже в таком своем виде. Также, впрочем, такое оформление пространства позволяет провести границу между пребыванием в Москве и пребыванием в поезде.

Когда пространство уже вылеплено и зритель в него введен, ему как будто не нужны более пояснения о пути героя к Курскому вокзалу, не нужна предыстория, объясняющая страдания, поэтому данный эпизод выпущен из сценария. Внимание фокусируется на пути и неосознанном, механическом (не тела, но поезда) движении по жизни.

Сцена из спектакля ЦСД "Москва-Петушки"

Исправлюсь - несправедливо говорить, что предыстории или условной вводной части нет совсем. Маленькая сцена: девушки чистят бутылки от этикеток, распевая песню группы Nautilus Pompilius "Крылья". Позже станет понятно - это ангелы, сопровождающие главного героя. В такой контекст по-своему вписывается и песня.

Оригинал исполняется одним мужчиной, в спектакле же звучит хоровое женское пение, ассоциирующееся с народными песнями в хороводах, а отчасти даже и с плачами. Почему? Ключевой темой в тексте становится утрата. С одной стороны, крыльев (ангелом или человеком?) как чего-то неотъемлемого, обеспечивавшего устойчивость. С другой стороны, жизненной силы, с ними связанной, откуда возникает и тема гибельности - страх перед открытыми окнами и верхними этажами. С последними, кстати, в оригинальном тексте связан конец героя.

На смену очень трагичному по ощущению эпизоду приходит юмористический - девушки уже не могут петь и икают, считая секунды, как завещается в книге. Сама эта сцена не отыгрывается, лишь угадывается во вступительной части, что логично, раз уж в ней - воспоминания героя, а не развитие действия.

Мотив крыльев и дальше развивается в музыке - основной песней на протяжении всего спектакля становится известная "Крылатые качели", под которую в некоторых эпизодах раскачивается из конца в конец сцены бутылка от водки. Возникает интересная параллель: все, позабытое на свете, сердце, замершее в груди, радость, ждущая впереди, и отсутствие преград, ощущаемые во время раскачивания на качелях, узнаются и в эйфории от выпивки. Недаром на актере, играющем Веничку, красный пионерский галстук - как поддержка обозначенной связи. На том, что в сознании песня очевидно перекликается с детством, в спекаткле строится одно из ключевых противоречий - в легком состоянии обнаруживается тяжесть, а в тяжелом отмечается легкость.

Третьим важнейшим музыкальным фрагментом представляется исполнение частушек. Точнее, рок-песен в оные переделанных. "Я свободен" Кипелова и "Вечно молодой" Смысловых галлюцинаций. Состояния, озвученные в треках, отвечают состоянию главного героя, но народная специфика исполнения как бы расширяет сферу их применения и влияния на всех русских людей, абсолютизирует и пьянство, и ощущения, с ним связанные. В этом как бы развивается идея, введеная в текст: отчаянно пьют все честные люди России, потому что не пить не могут.

Сцена из спектакля ЦСД "Москва-Петушки"

Образ ангелов - один из ниаболее динамичных в спектакле. Еще в тексте они кажутся двойственными - то ли на стороне главного героя, то ли его осуждают, но главное - понимают и принимают. Тут же - то ли лиричные персонажи в белых, отдаленно очень похожих на балетные, юбках, то ли грубые и воспитанные по-уличному в семейных трусах и погоне за бутылкой. Даже покидая Веничку, они возвращаются в иных амплуа, например, красиво вышагивающие кокетливые буфетчицы выставляют целый ряд граненых стаканов.

С этого начинается эпизод путешествия героя. По разным городам в перекличке с традицией русского странничества (скитание и неприкаянность народа и лица народа, его представителя), но в то же время - вдоль скамьи с армией стаканов. Или - вниз во все большее пьянство и несознанку. Впрочем, так ли вниз?

Самое яркое появление ангелов - в финале. Они выходят в красном свете, что сразу ассоциируется с началом демоническим. Стоят на возмышениях - гордо, голо, прямо, точно кремлевские башни, появляющиеся наконец перед глазами Венички в заключительных эпизодах текста. Усиливается контраст реальности и невинности: закрывая в смятении грудь, они в очередной раз поют о крылатых качелях, но в глазах еще и во время поклона видны слезы, читается невозможность выйти из своего образа, расстаться с этой оболочкой, хотя пространство уже стерто, потому что она уже и не оболочка вовсе, а сущность, суть, первооснова.

Артисты постоянно перетекают, обмениваются ролями или активируются в них. Если в оригинале круг общения в вагоне у Венички так или иначе перестраивается, то тут это стабильно четыре одних и тех же актера, реализующих сразу все модели поведения, в том числе берущих на себя и роль вредителей в финале. Момент слияния всех в одного - загадки Сфинкса. Построена сцена потрясающим образом: это и психологические/психоделические световые эффекты, и тонкий, куда как более легкий юмор, и грустное разрушение взаимопонимания между бывшими собутыльниками-собеседиками и позже противниками. Что зрителю - в этом? Ограничение круга воображаемых личностей, слушающих в один момент, но гонящихся по следам и убивающих в другой.

Одним из сильнейших эпизодов кажется приближение к финалу - моменты, следующие за возвращением главного героя в сознание. Женщина, которую встречает Веничка, и он сам выглядывают из поезда, чуть не выпрыгивая из него, что и страшно само по себе, и поражающе по техничности исполнения. Кажется, пространство выводит из себя в прямом и переносном смысле - сгоняет засидевшихся героев с поезда и сводит их с ума своими существованием. Предельно значимой после этого оказывается точка в спектакле - мрачное и болезненное исполнение переосмысливаемых "Крылатых качелей".

Сцена из спектакля ЦСД "Москва-Петушки"

Это спектакль не отыгрываемый, но проживаемый как актерами, так и зрителями. Реальный не только потому что он про действительность, но и потому что чувствуешь его слишком близко и сильно. Чрезвычайно сильная вещь, пробивающая и на смех, но все больше - на слезу.