Рассказ Н. Тэффи «Взамен политики» построен на игре слов, лексическом эксперименте. Он поднимает совокупность «почему?» и «отчего?», но не отвечает ни на один из этих вопросов. Наконец, при первом взгляде он предстает лишь изъятой из контекста, непонятной сценой. Однако тем ценнее становится попытка приблизиться к пониманию смысла, задачи и роли текста в литературных процессах его времени, построение собственной интерпретации произведения.

Мир, развернувшийся вовне, или Структура рамки

Мир, частью которого становятся сцены, описанные в рассказе, во многом задается внетекстовыми параметрами. Он уже установился, герои, уклад их быта и жизни за пределами дома якобы известны читателю. «Сели обедать», - гласит первое предложение, и кажется очевидным, кто и в каких обстоятельствах действует. По ходу развития сюжета персонажи обретают некие внешние черты и даже имена, но фактом становится отсутствие данных элементов в секунду первого погружения, вступления в текст.

Также стоит отметить заочно установленную систему языка – классическую речь. Постепенно она начинает разрушаться и преобразовываться, выверенность со временем теряется. Смешиваются принципиально разные регистры речи (митинги, политика, выражения с называнием бога соседствуют со словами вроде валандаться, баловать, трескотня), с появлением в истории юного гимназиста и его словесной «игры» используемые героями слова, их природа и правомерность использования и вовсе ставятся под сомнение.

Текст не начинается и не заканчивается. Непонятно, откуда приходит к сыну в гимназию идея «игры» со словами и как она дальше существует в жизни героев, видно лишь, что она постепенно захватывает все семейство и тех, кто оказался поблизости. Ключевым событием в рассказе становится как раз таки распространение идеи. В связи с чем, рамкой для действия становится окружающая действительность автора и читателя, не героев. Художественный текст обретает продолжение в реальности.

Примером слияния с реальностью становится посвящение Константину Эрбергу. Нет указания, что это посвящение, также не говорится о том, кем он является и почему произведение адресуется именно ему. Это и не нужно, ведь жизнь в и вне текста предельно сближена.

На самом деле, Эрберг не только один из поэтов-символистов, а также философов-идеалистов – принципиальна его роль как теоретика искусства. Он ввел понятие иннормизма – миросозерцания, ведущего борьбу с нормой с позиций ее обязательности, принудительности. Иннормизм следует определенной догме в каждый отдельный момент времени, но настаивает на праве свободно выбрать в пользу другой в любое время. Он противопоставляется скептицизму (сомнение как норма) и адогматизму (беспринципность как принцип).

Внимание именно к этому факту биографии привлекается сокращением: Конст. В различных заметках, статьях, материалах имя сокращается до «К.» или пишется целиком, что позволяет предположить: таковое написание не является нормой, принятой для данного псевдонима. Тем более значимо сходство между сокращенным вариантом и физическим обозначением «const» - константа, постоянная величина. Возникает противопоставление между возможностью выбора и неизменностью, стабильностью, подчеркивается важность вариативности.

Так, мир, его язык и принципы существования уже выстроены за пределами текста, в тексте начинается их преломление и изменение и за пределами после текста предполагается дальнейшее развитие мира в его новых характеристиках.

Иннормизм как норма

Иннормизм в рассказе проявляется в попытке преобразования слова, понимания его внутренней формы. Разрушается норма русского литературного языка, в том числе он смешивается с французским. Ставится вопрос о том, почему данное слово сложено именно так, а, например, не через совокупность слов с противоположным значением, почему аналогичные по звучанию слова в разных языках не могут равноценно заменить друг друга и так далее.

Слово берется из обычной речи героев (некоторые упоминаются в диалоге, например, «виноват» или «котлета») и делится на более простые слова, проявляющиеся в варианте его написания – сознательно упрощается структура слова как выражения действительности, происходит откат к более очевидной форме, сложная форма перестает восприниматься в своей целостности.

Важно, что значение слов перестает играть роль, на первый план выходит именно формальный призрак – выделить похожие на что-то иное сочетания букв, автоматически подставить противоположное. Поэтому выделяется отдельная группа слов, в которых обратное можно подобрать не для всех частей (д-верь/сомневайся), в которых появляются фрагменты, по факту не имеющие значения вообще.

За словом утрачивается названное им. Понятие, имя отделяются от реального объекта или действия. Словесное воплощение мира и окружающая действительность перестают существовать в связке, начинают вести параллельную жизнь.

С одной стороны, проявления иннормизма приводят к новым вопросам и с ними – новым путям развития мысли, с другой – эти пути направлены в тупик: они сознательно упрощают жизнь, разрушают установленные и проверенные временем связи.

Интересно, как течение захватывает постепенно всех героев. Идею приносит из гимназии сын – представитель нового поколения. Его старшей сестре и тем более родителям и жильцу, вероятно, близкому к ним по возрасту, поначалу сложно, во-первых, понять его, во-вторых, самим нащупать подходящие слова. У каждого из них первая попытка оказывается сомнительной. Сестра не все части в состоянии заменить на противоположные, мать выстраивает уникальную форму чертить-дьяволить, подобного которой в рассказе больше нет, жилец привносит в русский слова из другого языка. Наконец, отцу семейства требуется очень много времени и усилий для обнаружения слова – он приводит свой пример последним, когда весь дом уже заражен «игрой».

Тут же важна параллель – увлечение экспериментом со словами составляет ядро рассказа под названием «Взамен политики», вначале которого родители предполагают, что дети лезут в политику и участвуют, уподобляясь старшим, в митингах. Но, как оказывается, происходит иначе – родители, взрослые идут за детьми и их идеями, поддаются их влиянию.

Также параллель указывает на подмену политики игрой/превращение политики в игру/уход от политики. В политике, очевидно, начинает преобладать детское начало, ведь младшее поколение становится главнее, берет игру в свои руки. С другой стороны, доминантой становится формальный характер действий, ассоциируемых с политикой, минимальное внимание содержательной стороне вопроса.

В связи с вышесказанным представляется важной реплика отца семейства о том, что надо делать дело, а не трепать языком. В финале рассказа герои, как выясняется, переходят исключительно на разговор, все свои мысли посвящают своей следующей реплике – как удивить барышню? как поймать общее направление и найти подходящий пример? Так, мир оказывается бездейственным, где скорее происходит обратное задуманному. Мотив обратного, противоположного, оппозиции становится ключевым в рассказе и подчеркивает идею иннормизма.

Аллегория общественной жизни

Проявления иннормизма можно трактовать и в связке с историческим контекстом рассказа – борьба с нормой, вольное следование догмам выступают и как политическое начало. Ведь текст написан в 1906, то есть после революции 1905 – мир начинает перестраиваться. Еще неизвестно до конца, что будет построено, как это можно создать и получится ли воплотить идеи, поэтому принципиальным становится отказ от старого, отрицание его. Новым представляется «минус-старое».

Мир становится разрозненным, поэтому чем ближе к финалу рассказа, тем больше многоточий – текст распадается, как распадается целостная система мира. Каждый создает свою картинку, модель, поэтому у героев вырабатывается свой подход к словесной «игре». Переосмысливается прошлый опыт, и важнейшей задачей как раз таки становится решение о том, что сохранить от прошлого, от чего отойти, как переименовать явления прошлой жизни, чтобы ввести их в настоящее в новом качестве.

Герой нового времени

Ключевым героем становится отец семейства. Его образом начинается и заканчивается текст, именно его приобщение к игре через попытки сопротивления и долгое осознание оказывается центральным событием. Остальные герои – семья и жилец – становятся фоном и в то же время способствуют проведению параллели между содержанием рассказа и читательской реальностью.

В качестве фона они представляют семью с придатком. Круг близких для главного героя людей расширяется до жильца, который не меньше остальных влияет на его жизнь. Включение в игру представляется актом сближения, разделения некой идеи, принадлежности одному обществу, на чем и завязывается общение с жильца с «барышней» - сложно сказать, матерью или дочерью. На какой-то момент он оказывается членам семьи ближе отца, не понимающего правил игры (ночной обмен записками, размышление, направленное на другого человека). Так, в тексте обнаруживается дополнительный пласт условного любовного (семейного?) конфликта.

С другой стороны, связь с действительностью реализуется через идею о том, что не принимающая что-то меньшая часть рано или поздно сдается, все больше пытается и хотя бы изображает принятие идеи, смирение с ней без полного ее осознания. Перестраивающемуся миру можно сопротивляться, можно гнать людей прочь и требовать их молчания, сбивать их с мысли (отец часто подает реплики для смены темы), но, тем не менее, запущенный процесс остановить невозможно.

Итак, каким оказывается герой рассказа? Это позиция главного – отец, капитан. Внешне – сильная позиция, внутри – уязвимая. Обвисшие усы, немое изумление, удивление в каждой реплике маркируют растерянное, шаткое положение. Сравнение с рыбой, вытащенной из воды и не приходящей толком в себя также связывает его образ с неустойчивостью, дает читателю предощущение смерти персонажа – не фактической, но ментальной, когда человек сдается и отказывается от себя. Герой не чувствует себя в своей тарелке в окружающем его мире.

Сына с его вопросами капитан жалобно просит выгнать – ищет защиты, усиления своих позиций, так как сам не может сопротивляться. На жену смотрит с праведным ужасом, стоит только ей подключиться к игре. В конце первого эпизода бежит с вражеской территории, буквально отказываясь от активной борьбы. Во втором же эпизоде он принимает правила и перестает сопротивляться и морально.

Капитан и отец как герой рассказа скорее слабый. Он ищет чего-то нового в былой колее развития, но оказывается вытеснен из нее в современную, проложенную по пути переосмысления старого. Это дается герою с трудом, но сопротивляться он под давлением (ненаправленном, опосредованном) отказывается. Его первый отказ становится вхождением в среду всеобщего отрицания.


Тексты двадцатого века становятся более сложными для понимания, ведь классический взгляд на мир заменяется совокупностью индивидуальных взглядов разных авторов, художников, творцов – каждый из них выстраивает свою систему мира. Рассказ Н. Тэффи строится как раз вокруг акта преломления и переосмысления старого мира. На передний план выходят устоявшиеся системы и ранее изобретенные объекты. Они обретают новые имена, занимают новые позиции.

Реальность читателя предельно близка реальности героев, поэтому происходящее в рассказе переносится и на действительность. И там, и там отвергается старая норма, возникают попытки создания и укоренения новой. Если попытки не имеют успеха, нормой становится отрицание устоявшегося или же принятие его с условием возможности всегда отречься и перейти к какой-либо новой норме.

Доминантами нового мира становятся повышенное внимание к формальным признакам, устремление за молодым поколением, включение в реальность игровых элементов, видимость деятельности, утрата имени/названия, а также значения, стоявшего за ним. Герои либо бездействуют, либо идут поперек своих задумок и планов.

Герой в новом мире слабый, он идет против самого себя, не имеет сил для борьбы с течением, хотя все время в той или иной мере вынужден ее вести. Скорее, он бездумен. В попытке уцепиться за близкое устойчивости не обретает.

Так, рассказ Н. Тэффи «Взамен политики» является отражением реального хода вещей в действительном мире через лингвистическую игру, череду вопросов без ответов (читатель должен спрашивать себя, задумываться и приходить к пониманию) и художественные принципы иннормизма как мировоззрения. Автор не высмеивает и не восхваляет систему, фиксирует ее через тонкий юмор как часть собственной эстетики – насмешливого, игрового отношения к жизни.