Заметки на полях романа И. Богатырёвой "Ганин"

«Ганин» - текст, о котором сложно что-то сказать однозначно, любую мысль о котором не получается воспринимать как оправданную и полноценно ему отвечающую, поэтому удобнее всего становится размышлять в формате заметок на полях.

Первое, на что обращается внимание после прочтения текста, - его закольцованность, повторение одного и того же, мифологичного по своей сути, фрагмента об утке. Кажется, к этому вели не герои или автор, а сама структура созданного мира. Зная о самобытности авторской сферы деятельности (игра на варгане, заинтересованность в культуре Алтая), можно предположить, что ее элементы привносятся в текст.

История, мир – повторюсь – очень мифичны. Как свойственно мифу, важной оказывается тема рождений и смертей, их череды. Причем смерть становится поводом для рождения и поэтому оказывается не чем-то резко отрицательным. Смерти, через которые проходит Максим, становятся необходимой прелюдией для его рождения в финале.

Сначала внимание упирается на ложное противопоставление идеологий Кэпа и Даньки, но мне кажется, настоящий повод для противопоставления кроется в двух школах, двух направлениях одной идеи – следующие за Данькой в городе и следующие за Волком в лесу. Здесь логично раскрывается двойственность Санек – каждая оказывается в каком-то смысле при одном из этих направлений, то есть попадает только в одно из них.

Невольно напрашивается схема, в которой город и лес противопоставлены друг другу в своем единстве, а Кэп находится на периферии, на границе этого единства и чего-то за его пределами. Сначала Ганин ориентируется в противоречии, находит там свою дорогу воина, потом акцент смещается в сторону противовеса Кэп-город, Ганин проходит через общение с Кэпом и выходит во вне, из этого единства, где буквально рождается заново и обретает новую свободу.

Противоречие становится уравновешивающей основой единства, поэтому когда Данька и Санька, представляющие идеологию города, отправляются кататься за пределами его на велосипедах, это приводит к буквальному взрыву единства. Взрыву, который выталкивает Ганина за пределы и становится максимальным посторонним фактором влияния на продвижение к свободе.

В таком представлении раскрывается ощущение изъятости Ганина из любых категорий. Он будто бы со стороны наблюдал за даниной группировкой, группой Волка и взаимодействием одноклассников с Кэпом. В конце же он остается один, его повторное вступление в связь с мифом – личное, а не коллективное, как это было в начале.

Также схема отчасти может прояснить, почему Леньку в финале читатель не видит вышедшим – он не может решить противоречий внутри единства, мечась между Волком, Данькой и ашрамом, между Саньками. И это закономерно, недаром Ганин оказывается заглавным персонажем как бы над главными персонажами, которые также пытаются прийти к абсолютной свободе и имеют каждый свою историю. Их разговор о побеге показывает разницу позиций – Ленька хочет бежать от Даньки как элемента системы, Ганин стремится из системы выйти вообще.

В параллели с перерождением Ганина – эпизод вхождения в воду и выхода из нее. В еще дорелигиозной традиции подобные действия выступают как обряды посвящения, позже эпизоды водного крещения трактуются так: крестящиеся погружаются в воду как мертвые, но выплывают как живые. То есть и на уровне подтекста Ганин отбрасывает свою старую, мертвую сущность.

Мифологичность текста, вероятно, позволяет разрешить и объяснить малопонятные элементы текста. Например, неизвестно, стоит ли воспринимать метеорит как нечто реальное. Кажется, о нем можно говорить как об инварианте идеи конца мира, как минимум, мира старого. Считается свойственным для мифологического сознания антиказуальное восприятие, без выделения причин и следствий, когда каждый элемент равнозначен другому элементу одной общей композиции. В композиции об избавлении Ганина от исчерпавшего себя мира, по факту, о гибели мира, элемент метеорит просто выражает идею этого конца.

Так я бы определила и неорганов – неких душ и предметного мира, и параллельных пространств неба и преисподней, которые не могут не оказываться в пространстве основном. Тогда видеть их – устанавливать связь между этими уровнями бытия?

Некое разделение подчеркивается и на уровне имен. Данька, Санька, Ленька с одной стороны. Кэп, Максим Ганин с другой. Это подчеркивает определенную близость между Ганиным и городской группой, что указывает на усложнение выбора и разрыва. Либо же можно обратить внимание на некоторый тон пренебрежительности к этой группе.

Думаю, корыстные цели, переменчивые идеи в основе теории Даньки призваны показать, что за красивыми, притягательными словами о свободе нет ее по-настоящему. Возможно, что настоящая свобода достигается отдельной личностью в старании ее. Кэп как последний этап на пути к свободе может возникать потому, что сам стал свободен, вырвался из старого пространства (уехал из города, вышел из-под гнета обжешника). И трагедия в том, что за красивыми словами легко и следовать. За Кэпом нельзя пойти, нет массового движения по его следам, его можно принять как пример.

В основе теории Данила – бытие мышью или не мышью. Не оказываются ли герои мышами как раз следуя за ним? И тогда можно принять, что до Даньки мышами они не были. В масштабе мира гипотетического не так много людей, кто следует за Данькой, но в мире текста таких вопиющее большинство, то есть это становится типичным и обычным. Мыши, кажется, те, в ком умерло стремление к свободе духа. Более того, Данька навязывает свою теорию.

Категории взрослого, родителя, ребенка в тексте размыты. Вероятно, они определяются уровнем освобождения – Кэп, Еж, Ганин в финале могут быть названы взрослыми. Остальные, скорее, дети. Еж – важно! – родитель, то есть, быть может, не абсолютно уже свободный в силу определенной несвободы своих детей. Он их не ограничивает, но они сами упираются в это. Обэжешник ребенок, потому что и поведение его по-детски упертое, и решения подчинятся некой системности, и Кэпом с Ганиным он оказывается преодолен.

Мама Ганина – ребенок. То есть эти категории опять же определяются вне причинно-следственной связи, мифичны, потому что в раннем мифологическом сознании еще нет понятия отца и матери. Ганин позволяет ей быть ребенком, полагается на ее выбор в ее жизни – возможно, это тоже шаг к свободе, один из последних – позволить другим решать за себя.

Конфликт Ганина разворачивается в нем самом. Думается, что это могло бы отразиться в том, как его называют – Максимом или Ганиным, но непонятно, работает ли это так. Во всяком случае, по этой логике он изначально оказывается ближе всех к свободе, взрослее всех (второй вариант именования, который, оказываясь в заглавии, сначала наводит на мысль о военном). Его конфликт – в выборе между категориями, потому что, кроме непосредственного стремления к свободе, проявляются еще и любовь, и дружба, и отношения, которые могли бы разворачиваться по логике учитель-ученик – это отчасти сбивает с толку. Например, Ганину очень долго хочется заманить Саньку на занятия к Даньке в силу этих чувств, что противоречит действительной свободе.

Есть ли у Саньки изначальная претензия на свободу? Именно она вводит читателя в текст рассказом об утке. Возможно, тройка главных персонажей так и представляется: Ленька не может одолеть себя и найти свободу, Ганин ее получает, Санька упускает то, что у нее было или почти было. Ее сближение с Данькой становится тому причиной, ее выбор в пользу некой любовной связи, над которыми Ганин свою победу одерживает. Поэтому, быть может, Санька и понимает, и двигает сюжет репликами.

Таким образом, текст не только о свободе, но и о выборе, о сознательности и осознании.