Эта мысль рождалась постепенно, началась она с попытки понять Пушкина, разобраться в нем, найти что-то свое. Не вспомню сейчас, почему нам дали именно "Пророка", может для удобства параллели потом с Лермонтовым - начать с этого текста и здесь, и там. В любом случае, началось все с погружения в смысл текста.

Тогда я писала о нем так:
Чем ближе человек к Богу, тем меньше в нем собственно человеческого. Это можно интерпретировать в прямом смысле, т.е. сказать о Боге как о ком-то чуждом человеку, отдаленном от восприятия проблем, холодном и равнодушно управляющем. А можно - в частично переносном, взяв за основу выражение: "Лучше горькая, но правда, чем приятная, но ложь". Пророк действительно теряет сердце, душу, способность к состраданию, но лишь так он может без жалости донести до людей знание. С этим они, возможно, смогут развернуть свою жизнь или жизнь определенной группы (государства) так, что она станет лучше и полнее. И по тексту оба варианта равно возможны, о чем говорит неоднозначность подобранных слов. Например, последняя строка "глаголом жечь сердца людей" - зажигать, освещая и давая надежду, или сжигать в пепел?

Также можно говорить и о другом оттенке смысла. Бог или вариация на его тему, что-то, во что верит конкретный человек, приходит на помощь и становится подобием путеводной звезды в нужный момент - когда верующий "духовной жаждою томим" и нуждается в этом.

А потом мы сопоставляли тексты "Пророков" Пушкина и Лермонтова. Я попробовала открыть их своим любимым ключом (хронотоп) и пришла к весьма странной идее.

Эти произведения часто воспринимают в их последовательности. Когда Лермонтов писал "Пророка", он уже знал о "Пророке" пушкинском, мог отталкиваться от него. Тем более, открытый финал располагает к продолжению. А Лермонтов в моем понимании поэт, сконцентрированный на личном пути, дороге. На том, как личность реагирует на пространство. В некоторых из его биографий как раз говорится о том, что это воспринимается как спуск небесной души на землю, постижение земной действительности в полном масштабе, обретение силы и обратный подъем.

Пытаясь охарактеризовать пространственные перемещения в произведениях, я уцепилась за пустыню. И пророка, который сначала оттуда выходит к людям жечь сердца глаголом, а потом, уже в лермонтовском тексте, в пустыню возвращается. Это перекликается с идеей движения самого Лермонтова, описываемой в биографиях. Даже дата написания (в год смерти) усиливает эту связь. И ощущение вертикали, спуска с неба, передаваемое текстами: шестикрылый серафим, вечный судия.

Но правильно ли возвращение к истокам? Логично ли останавливаться там и замолкать навсегда? Даже в описанной системе возвращение является скорее продолжением пути вперед. И тогда модель получается следующей: пустыня, очерченая по кругу толпами людей, за ней продолжение пустыни. И пророку надо прорваться, пройти через толпы, а не вернуться назад поверженным.

Может ли это быть путем человека к самому себе, к пониманию личности? Бог дарует ему особый взгляд и заставляет идти, продираться через систему препятствий, чтобы в итоге пророку не подарить кому-то мудрость и правильные взгляды, но развить их в самом себе? Найти себя настоящего, а не забитого, закрытого, зажатого обществом в тиски? Раскрыть потенциал человека как такового?

Это, правда, лишь теория. Она не принимает в учет библейский контекст, но все равно кажется мне интересной.