"Коляда-театр", наверное, одно из самых известных пространств Екатеринбурга, а самого Николая Коляду иногда даже называют следующим знаковым драматургом после Чехова. Впрочем, мне его постановки и работы его учеников в ЦСД раскрылись не сразу. Казалось, что действие строится по законам некого языка, который я не знаю и словарь к которому не издан.

Ведь как это работает для меня? Я не люблю уходить со спектакля, не зная, что взяла из него, обесценивая этот опыт, не умея его во что-либо преобразовать и, следовательно, быстро теряя. Это как поиск ключа, когда пришел к дому и хочешь в него попасть. Есть арсенал отмычек - базовых путей к смыслу, но ни один не подходит. Допустим, не найдешь решения - все равно останется опыт, приобретенный во время прогулки, но цель не будет достигнута, не будет полноты впечатления. Коляда в этом смысле требовал ключа уникального, более того - для целой череды дверей.

Три или четыре спектакля спустя я сказала себе: "Нет, кажется, это не для меня". Но уже через полгода почувствовала - снова хочется оказаться в немного захламленном, но теплом здании, ощутить домашнюю и на диво очень локальную атмосферу театра, поломать голову над очередной загадкой. Выбирая спектакль, решила упростить свою задачу: постановки по классическим произведениям хороши тем, что у тебя уже есть некая отправная точка, исходный текст, переводимый на язык малопонятный и знакомый.

О спектакле "Ревизор" часто слышишь как о провокации, вызове, "полууголовном действе", может в чем-то даже "пощечине общественному вкусу". Что поразило - это оказалось совсем не так. Отчасти получается, что ты много всего видишь (например, сцена, в которой Олег Ягодин в роли Хлестакова покрывает грязью невинно-светлые платья Колесовой Светланы в роли Анны Андреевны и Маковцевой Василины в роли Марьи Антоновны, стойко ассоциируется с актом насилия), но ничего не говорится напрямую, пьеса, положенная в основу постановки, остается той же пьесой, и, выходя из театра, осознаешь, что ведь нет способа доказать и обосновать этот новый, вчитанный смысл, потому что он возникает из визуального ряда и не проговаривается, оставаясь на совести зрителя.

Сцена из спектакля Николая Владимировича Коляды "Ревизор" по пьесе Николая Васильевича Гоголя

Подумав так, я поймала себя на понимании - вызов Коляде и его актерам не нужен. В интервью чувствуется, что Николай Владимирович в первую очередь заботится о своем зрителе, уважает его, внимателен к нему, а значит не ставит цель его ошарашить. И выбираемые приемы, способ осмысления, интерпретация - лишь тот по-толстовски единственный возможный вариант выразить мысль правильно и точно.

На прошлых спектаклях этого театра я всегда цеплялась за музыку. Так получилось и здесь - главной интригой вечера стала попытка разгадать принадлежность одной из мелодий, звучавшей торжественно и по-олимпийски, но оказавшейся в итоге классической для выходов на арену цирка. Коляда в своей постановке предельно приближается к гоголевскому гротеску, даже на этом уровне во вроде бы серьезных, пафосных моментах обнаруживая пошлые основания - не столько повод для улыбки или намек на смех, сколько сам по себе гомерический хохот.

Не раз со сцены в этот вечер прозвучало специфическое, женское и тонкое музыкальное воплощение стихотворения М.Ю. Лермонтова "Когда волнуется желтеющая нива". "И в небесах я вижу Бога", - ключевая фраза стала лейтмотивом спектакля. Тема божественного вообще очень значительна в этом варианте "Ревизора". Один из первых эпизодов - своеобразный молебен. Моментально в голове это связывается с образом христианской России, с постоянной обращенностью веры, но к кому?

Явно не к богу во всем светлом о нем представлении - угадываешь, когда появляется Сергей Федоров в роли городничего в спортивных штанах и ризе, которая позже сменится другой - видимо, более парадной. За ним - будто бы троица. Все рассаживаются и пьют. Образ христианской России моментально снижается, за показной святостью в лучшем случае находится поклонение чину, деньгам и зажиточности.

Вместо икон для благословления на свадьбу позже используются картины, более того - изображения обнаженных женщин. Религиозность скорее внешняя, видимая в заимствованной форме, но не в содержании, дискредитирована.

Сцена из спектакля Николая Владимировича Коляды "Ревизор" по пьесе Николая Васильевича Гоголя - Олег Ягодин, Сергей Федоров, Маковцева Василина

Наконец, Хлестаков не расстается с кадилом. Оно, кстати, в контексте постановки играет не последнюю роль, потому что засыпанная внутрь мука становится мощным и многозначным символом, одновременно противопоставленным грязи, разведенной на сцене, и дополняющим спектр вложенных в нее смыслов. Так, немного муки высыпается на головы купцов, когда они рассказывают о происшествии с унтер-офицерской вдовой - их волосы будто седеют от страха перед ревизором, на поклон к которому они осмелились явиться. Также Хлестаков всегда покрывает свое лицо белым слоем, точно скрывая личину плохого человека. Особенно важным это действие становится после того, как "ревизор" безо всяких церемоний валяется в грязи, измазываясь буквально с головы до пят. Потом он мгновенно скрывает черные следы белым и снова предстает ослепляюще идеальным перед семьей городничего.

О том, для чего в спектакле возникает грязь, не писал только ленивый. Это показатель хозяйственности, плодородия русской земли, символ хлеба и урожая - такое значение проявляется первым. Но чем дальше, тем отчетливее: информация и деньги тоже превращаются в грязь. Потому ли, что передается факт обмана или взятка или по своему существу - сложно сказать однозначно. В ней испачканы руки, когда лицо белое и когда крестятся, ей наказывают Бобчинского и Добчинского, делая их еще черней, чем прежде, ей залепляют картины (с этим действием Хлестаков сообщает, что он с Пушкиным на короткой ноге, словно оскверняя имя поэта или делая его образ предельно низким).

Грязь в постановке в итоге предстает как зеркало души русского человека и всей России, за ним стоящей. Герои постоянно моют сцену или ноги в попытке избавиться от нее, очиститься, но удается это лишь на короткое время. И недаром возникает ассоциация с совсем иным, обратным прямо обозначенному, лермонтовским текстом - "Прощай, немытая Россия", где порицается рабское сознание русского народа и его следование за мундирами.

Сцена из постановки Николая Владимировича Коляды "Ревизор" по пьесе Николая Васильевича Гоголя

Можно обратить внимание на несколько интересных режиссерских решений. Открывается спектакль танцем девушек в ватниках - они топчут землю, сажают лук, разглядывают грязные пальцы. Почти в финале первого акта те же самые движения повторяют, словно пародируют, мужчины-чиновники. Так, с одной стороны, первая, буффонадная, часть постановки замыкается сама на себе и обособляется от высокотрагической второй; с другой, переосмысливается ощущение, сформированное вначале. Во всяком случае, для меня между этими сценами наметилась динамика от более положительного образа России с хозяйственностью к более отрицательному с всеобщей грязью, деградация образа.

Грязевой участок расположен прямо в середине сцены, в рецензиях на спектакль он даже определяется как "чавкающий рубеж", то есть как некая граница, точка, которую всегда приходится преодолевать, пространство перехода. Им часто обозначается дистанция между людьми (чиновники с одной стороны участка спрашивают у ревизора разрешения перейти на другую), а также между положительным и отрицательным образом. Окончательным нарушением этой установки становится купание Хлестакова в грязи, когда все границы стираются.

Если говорить более прицельно об образе Хлестакова, станет очевидным, что это персонаж с самым наплевательским отношением ко всему и всем. Беспристрастное лицо Олег Ягодин проносит неизменным через весь спектакль, интонация остается предельно ровной. Он постоянно смачивает глаза слюной, будто пытаясь то ли придать живости выражению, то ли изобразить слезы и вызвать жалость. И искусственное обеление лица - как будто театральная маска, усиливающая это впечатление.

Один из эпизодов, отыгранных им, интересно трактуется О. Перуновой. Она выделяет комбинированный образ служанки и России, которая во время встречи с Хлестаковым в его комнатушке под лестницей находится в положении угнетенном. Не человек оказывается слугой России, а она подчинена ему.

Олег Ягодин в роли Хлестакова

Рецензенты также отмечают параллель с татаро-монгольским игом, возникающую благодаря шлему городничего. Изначально, вероятно, с ним связывалась идея захвата и помутнения состояния России, подчинения ее чему-то стороннему. Теперь шлем, как кажется, заменен и больше напоминает рыцарский, поэтому смысл восстанавливается только в ретроспективе. Впрочем, и в настоящее время это интересная деталь - во время сборов к Хлестакову сверху также нанизывается каравай. Это и добавляет юмора ситуации, и становится подобием приманки - с ней городничий выходит на охоту за ревизором, на нее же охотится ревизор, решая сблизиться с городничим. Ситуация становится более бытовой и вещественной.

Также можно встретить размышления о декорациях. Деревянные помосты и задняя часть сцены покрыты полотенцами с лебедями - пишут, что такие можно встретить на любом вокзале. Не верила, но в ближайшем же путешествии действительно увидела подобное в двух очень разных местах. Так создается образ усредненный и собирательный, образ города N как классической российской глубинки.

Загадкой, ответа на которую я, думается, пока так и не нашла, был символ победы, который показывался в самых разных ситуациях самыми разными актерами. Ближе всего можно подобраться к нему через фамилию - Земля-Ника всегда произносится в две части с соответствующим жестом. Победа над землей, победа земли, замещение землей всего - это то, что все время происходит на сцене.

Вообще подобная игра с языком - неслучайное явление в постановке. Иногда в словах обнаруживаются внутренние смыслы (он не уполномоченный, а упал намоченный) или за счет интонаций и ударений создается эффект в корне простонародного общества, а напевная интонация раскрывает жалобный характер обстановки.

Сергей Федоров в роли городничего Антона Антоновича Сквозника-Дмухановского

Пожалуй, самым известным моментом пьесы Н.В. Гоголя является финал с немой сценой. В постановке Коляды, на мой взгляд, этот момент был осмыслен и переписан, а значит, и подан иначе. Условно актеры сидят в одной позе, но иногда поднимают голову и высказываются - отвечают городничему или вспоминают о грехах Хлестакова. Городничий здесь и вовсе приближается к амплуа героя-резонера, заводя монолог.

Он призывает весь мир и все христианство смотреть, как оказался одурачен, ругает себя, но интереснее всего - сетует, мол, не только история разойдется по свету, так еще найдется писатель, который непременно опишет этот случай в комедии. То есть в данной постановке герой будто бы выходит за пределы своего мира и предощущает автора, говоря о нем. Он произносит и разошедшуюся фразу: "Чему смеетесь? Над собой смеетесь". Взгляд при этом направлен в зал, зрители призываются в собеседники. И настоящая немая сцена - именно там. Ты сам, смотря, не смеешь выдохнуть и вязнешь в напряжении момента.

Забросанные комьями грязи под церковные песнопения, Бобчинский и Добчинский выдают, что настоящий ревизор "требует тотчас к себе". Мир не замирает - все выстраиваются на местах, городничий встает в стороне с самоваром на подносе и улыбкой, точно гостепреимный хозяин. Происходит это под песню на слова Н. Некрасова "Сказание о двенадцати разбойниках": "Много разбойники пролили Крови честных христиан!"

Так заканчивается трехчасовое погружение в совершенно другой, параллельный мир. Признаюсь честно - мне весь опыт, связанный с этим спекатаклем, показался особенным настолько, что, возможно, сейчас я бы назвала эту вещь своей любимой у Коляды. Во всяком случае - до банального - на "Ревизора" туда хочется приходить снова и снова.