Салон А.П. Шерер

Совсем недавно завершился международный фестиваль-школа современного искусства Territoriя. К сожалению, мне удалось попасть только на один спектакль, хотя там было много прекрасных в своей неожиданности и уникальности. А может и к счастью, ведь впечатление осталось полновесное и успело как следует созреть.

Посмотрела я "Войну и мир" в постановке театральной компании Гоб Сквод (Gob Squad) из Великобритании и Германии в исполнении Шона Паттена (Sean Patten), Шарон Смит (Sharon Smith), Бастиана Троста (Bastian Trost) и Саймона Уилла (Simon Will). Отметить это кажется принципиальным, так как любой актер компании может сыграть любую роль в любом спектакле. Это по-своему меняет историю, которая развернется перед зрителем в конкретном зале и в конкретный день, потому что каждый привносит частичку личной истории и, конечно, особым способом раскрывает свой образ.

Впрочем, дело не только в этом. Постановка выстраивается ровно здесь и сейчас. Я уже рассказывала однажды: существует представление о театре как о разделяемом моменте, об акте соприсутствия. И идея согласуется с ним в первую очередь в степени внимания к личности зрителя.

Начинается оно еще раньше, чем желающие попадут в зал. Актеры сами выходят в просторный холл и начинают разговаривать с совершенно разными людьми - и с бабушками, которые не понимают английского, и с совсем молодыми, и с женщинами, и с мужчинами... С некоторыми диалог дольше. По ходу обсуждения делаются записи в блокноты.

Это не просто желание узнать личные истории собравшихся. Зал представляется как салон Анны Павловны, к смыслу чего я вернусь позже. Люди, приходящие в салон, должны быть введены в общество - рассказывается об их семьях и профессиях, после чего они под апплодисменты провожаются на места. Такая судьба ждет не всех: каждый актер также выбирает зрителя, которого хотел бы пригласить к столу. На протяжении спектакля они становятся полноценными участниками действия - отвечают на вопросы, пьют шампанское или водку, едят пирожные, выбирают лучшую вариацию Пьера... И даже предлагается нечто вроде стоп-слова - можно отказаться отвечать на вопрос или пояснять мысль, произнеся французскую фразу.

Нет алгоритма выбора. Когда узнаешь избранных, оказывается, что среди них - и француз, переехавший в Россию, и девушка, часто бывающая во Франции из-за командировок, но в то же время и барышня, наверняка говорящая даже по-английски хуже некоторых, с кем актерам довелось разговаривать.

Но и те, кому попасть к столу не удается, считаются гостями салона. Первые ряды при желании могут получить воду или шампанское на протяжении всей постановки, но главнее - понимание, что любой мог оказаться на сцене. Оно как будто заставляет проецировать вопросы и роли на себя. Личные истории приглашенных к столу, может, не меняют ход спектакля, но они мотивируют ответы этих людей. Например, француз предпочел бы, по его словам, быть Наполеоном, а не царем Александром. И ты в кресле зрительного зала тоже ищешь ответ в своей голове, формулируешь его, приходишь к какому-никакому пониманию.

Общий внутренний голос тоже находит выражение в спектакле. Специально делается запись одного слова, произнесенного хором. Постепенно - от последнего в книге к началу. Чем больше было записано прежде, тем больше ты сам услышишь, сможешь "прочитать". И чувствуется чуть ли не сакральность ритуала и твоей к нему приобщенности.

Все, сказанное выше, - вводные замечания, на мой взгляд, необходимые для понимания специфики спектакля. После них можно перейти на новый герменевтический круг и попробовать зайти в постановку еще раз. А коль это начало, покажу в качестве отправной точки трейлер:

В нем обозначается предпосылка, позиция, которую компания, а с ними и зритель принимают и с которой они смотрят на события романа, дальнейшей истории и современности. Это салон, решение находиться в нем и не выходить за его пределы, потому что остальное теперь считается вне зоны комфорта, а главное - вне зоны мира. Остальное - пространство войны. И взгляд на него со стороны - выбор, который зритель себе волен позволить, хотя в жизни многих его может не быть. Салон - это безопасность, дающая нам право размышлять и искать свое место, решать, какую позицию мы хотим иметь.

Именно описанная установка - отправная точка. Актеры, как я понимаю, дальше двигаются от нее. Как они сказали на последовавшем обсуждении, изначально ставилась задача сделать нечто с крупным заглавием, а после работ о, например, спасении мира, не придумалось ничего значительнее "Войны и мира". Они отметили: текст не был первичен, за ним не следовали. Потому что соразмерить его и обычные работы компании - цель из фантастических. Тем более что русским языком актеры не владеют: кто-то послушал эпопею в аудиоверсии, кто-то прочитал перевод, а кто-то посмотрел фильмы. И в понимании текста они словно немного проигрывают русскому зрителю, когда оказывается, что большая часть зала прочитала роман целиком, более того - что в зале есть специалисты по русской литературе. Но статусы уравниваются на поле постижения мира как такового, куда и переводит спектакль установка.

С идеей обнаружения себя в мирном пространстве перекликается действо, определяющее кольцевую композицию постановки. Зритель снова вовлекается, когда ему предложено протянуть вперед левую руку, положить на нее правую и считать про себя пульс. В финале актеры точно также встают в линию и считают пульс уже без зрителя, но вслух, предлагая разделить если не опыт, то звучание. Это как проверка своего состояния. До сих пор ли я жив? Вопрос параллелен другому: до сих пор ли я в безопасности? Устойчивый минимум потребностей - сохранять жизнь.

Отдельно заинтересовывают костюмы героев. Базовая форма - знак принадлежности спектаклю - у всех одна: телесные колготки и легкие рубашки, обувь на платформе или каблуке, а также что-то вроде накидок-нагрудников с длинными хвостами-мантиями (0.43 в трейлере). Так показывается взаимозаменяемость артистов, о которой уже было сказано выше. Взаимозаменяемость вплоть до снятия половых ограничений, когда женский образ может быть показан мужчиной, а мужской - женщиной. В этом - и эпатаж, вызов в ситуации, где он безопасен. Возникает ассоциация с классическими вариантами театральных костюмов - то ли с шекспировским театром, то ли с балетом, то ли с древнегреческими комедиями и трагедиями с наличием особой обуви для актеров разного жанра. Одновременно будто следование традициям и принципиальное нарушение их: котурны и сокки в Греции были на низкой подошве, здесь ситуация обратная. Однозначно, впрочем, не скажешь, эксплуатация ли это идеи безопасности, сознательная ли дань классике или просто попытка полноценного выражения себя и своей идеи в отрыве от всех возможных ограничений.

В пространстве сцены обозначаются два предмета, которые удерживают его на протяжении всего спектакля. С одной стороны, это меч, названный реликвией, якобы, а может и правда повидавший войну. С другой стороны, двухтомник "Войны и мира". Этим устанавливается равновесие между реальностью и фантастикой, укрепленное тем, что сама ситуация постановки - на грани, одновременно в вымышленном пространстве, но с настоящими историями. И крушение сценической экспозиции, когда белоснежная палатка сворачивается и сдвигается в сторону, - выход в мир, где мы, судя по пульсу, еще в безопасности, обеспеченной изначально фикциональностью пространства.

Но как все-таки разворачивается действие? Начинается оно с книги - одна из актрис берет в руки издание и зачитывает фрагмент первого эпизода. За столом его комментируют, обсуждают, задаются вопросами по теме. Потом делается несколько больших шагов по тексту, который внезапно заканчивается, пересказанный и обсужденный вроде бы в полной мере за минут 30-40. Что остается делать в оставшееся время, ведь зритель уже включен в особое пространство и не может быть исключен из него в силу того, что оно себя исчерпало? А остается придаваться отвлечениям, отвечают актеры. Уж что-что, а это современный человек умеет мастерски.

Ироничная насмешка развивается в разных видах отвлечения. Все они побуждают новые вопросы и размышления, но и по сути своей не остаются пустыми:

  1. Доминанта - дефиле, в описаниях спектакля называемое историческим. На деле это несколько очень разных блоков: ключевые герои романа, исторические личности, актеры и политики двадцатого века и наших дней, дедушки актеров как наиболее близкие к военным событиям люди, наконец, природные образы - знаменитый дуб, а с ним туман и снег. В ком/чем - сила?
    Построение такого рода исторической перспективы показывает, как темы "Войны и мира" по-прежнему актуальны для современного актера, зрителя, человека. Хотя многим из нас состояние войны по счастью не знакомо, сейчас оно реально для жителей некоторых стран и было совсем недавно реальностью дедов и прадедов. И на сцене появляются военная проститутка, боевой конь, подрывник - их изображение смешно, но только потому что мы смотрим из ситуации мира. И в вопросе войны абстрактность костюмов на дефиле как бы немного стирается, вытесняется конкретикой, когда герои показывают костюмы своих дедушек - это сразу ближе, реальнее, серьезнее.
    И тут же возникает категория вечного, некой силы за пределами человеческого контроля - силы природы. Снег, туман, метель, сбивающие с пути и часто меняющие дело. На исход борьбы с Наполеоном отчасти повлияли именно погодные условия, и их появление как отдельного персонажа дефиле - вывод в статус стихийности истории. Обращение же к образу дуба, известному по роману, как диалог с традицией образов мирового дерева - соизмерение себя с этим путем между прошлым и будущем через настоящее, с границей фикции и реальности, женского и мужского, войны и мира и других базовых бинарных оппозиций.
    Для актеров выход в костюмах множества разных персонажей - возможность примерить на себя роли, попробоваться в статусе героев романа, людей, причастных к войне, творцов истории нашего времени или ее же творцов за пределами человеческого сознания. Эта идея перекликается с вопросами, которые они задают друг другу и приглашенным зрителям. Со стороны ты тоже можешь представить себя в этих амплуа, слушая своеобразное описание ощущений носителя того или иного костюма.
    Дефиле тоже подразумевает разыгрывание сцен из романа и вызывает вопросы и обсуждения. Наполеон и Алексндр пожимают друг другу руки, изображая заключение мира: благодаря чему события и личности остаются в истории (иконический жест, определяющий Наполеона), идентифицируем ли мы себя и в какой степени со своей культурой (Кем хотели бы быть - Александром или Наполеоном?), в чем видим ее особенности (Что для вас значит "быть русским"?). Поиск идеального Пьера из трех возможных: как один образ проявляется в разных людях, насколько разным может у нескольких человек быть видение и понимание ситуации/характера/истории, можем ли мы перестроить или переосмыслить что-то в прошлом.

  2. Другой способ отвлечения - созерцание роликов, объявленных как записи с места трагических и страшных событий. На самом деле, это видео с котиками - три разных траслируются на несколько экранов. С одной стороны, осмысление и пародия на современную медиа-реальность, в которой человек постоянно попадает в стихийный поток информации - сейчас это чуть ли не та же сила природы или истории - и в котором сознательно искажается или особым образом сформировывается его представление о войне, ужасах реальности, современной политической ситуации. С другой, запечатление ситуации мира: самое страшное настолько далеко вовне, что даже в таком формате не может пробиться в салон - сознательное избавление от страшного.

  3. Наконец, песня. Imagine Джона Леннона. О снятии противопоставлений (рай и ад), обозначении общего природного начала (небо), стирании границ между странами и религиями, обозначении разделенного на всех мира, избавлении от несчастья, беды, голода, единении и братстве. Собственно, в контекст постановки этот текст вписывается как нельзя лучше, поэтому он и возникает предельно близко к началу - как попытка предварительно наметить направление развития мысли.

Специфическое сочетание реальности и видео, фикции и реальности, зрительского и актерского дает необыкновенно своеобразный результат, который, получается, даже нельзя полноценно назвать постановкой, спектаклем или перформансом. Это специфический формат - "то, что делает Гоб Сквод". После него очень странно узнавать концепции Сократа, опровергнувшего мудрость поэтов, слыша на обсуждении благодарности, но не вопросы: "Моя работа - анализировать спектакли, поэтому спрашивать о смысле я не буду". Дело ведь еще и в том, что конечного представления о смысле ни у кого из участников нет.

Компания выбрала текст, не включенный в культуру их страны. Но тут же они сознаются - даже если и считать что-то включенным, то знаем ли мы это лучше? Вряд ли. Многие из них живут в пространствах, где вопрос о национальности и происхождении стоит ребром, где от него многое зависит, поэтому в театральной работе на первый план выходит два сюжета. Во-первых, вопрос национального самоопределения и самоидентификации. Во-вторых, вопрос выхода из этой категории, принципиальной вненациональности, но общечеловечности. Люди заслуживают права на определение своего места в культурном массиве, хотя и не могут сделать это до конца. В ходе действа с этим связывается мысль: да, сейчас я совершаю какие-то поступки, но понять, права я была или нет, чью сторону я поддерживала, можно будет только постфактум - когда жизнь моя будет прожита, а ее место в контексте истории понято и обзначено может не прямо, но через преобразование реальности. Анализ со стороны перестает быть уместным, суть обнаруживается в индивидуальном размышлении как зрителей, так и актеров. Две стороны здесь дают импульс друг другу для путешествия к пониманию себя. И, думаю, в этом - главная сила работы Гоб Сквода.