Продолжая разговор об образе города в поэзии серебряного века, стоит обратиться и к текстам А. Блока и В. Маяковского.

А. Блок

В поэзии Блока упоминания города в основном относятся к раннему периоду. Образ в этом случае оказывается ночным, посредническим между природным и индустриальным, реальным и ирреальным, мистическим, романтическим. В поздних текстах этот образ скорее узнается на фоне и обретает весьма расплывчатые очертания. Например, в поэме "Двенадцать" он существует одновременно как конкретная локация (Петроград 1914 года) и как пространство вообще, пространство абсолютно расширенное, относящееся к каждой части мира.

Вечность бросила в город (1904)

Город уже наделён чертами, выводящими его за пределы представлений о локальном и конкретном: закат в него бросает по меньшей мере вечность. Природные черты, впрочем, не пребывают в гармонии с данным пространством, хотя и нет выраженного противопоставления, какое наблюдалось у ранее рассмотренных Бальмонта и Брюсова: "В этот город торговли Небеса не сойдут". Здесь даётся приют безумным, но нет ощущения злого безумия и хаоса, пространство не кажется диким.

На фоне заката говорится о гудящих переулках, и в читательском сознании это странным образом рифмуется с гудящими на пристанях кораблями, уходящее солнце и разорванное небо ассоциируются с прибрежными видами. Аналогично "в окнах фабрик - преданья о разгульных ночах": в пространстве типично индустриальном узнаются то ли романтизированные встречи с Прекрасной Дамой, то образы с сильным ориентиром на внешний, природный мир. Наконец, лирический герой обращается к переулку с просьбой увести в дымно-сизый туман.

Создаётся мифически-мистическое пространство, пространство посредничества между реальностью и ирреальностью, между миром лирического героя и миром его Прекрасной Дамы, к коей он стремится, между природой и городом. Это одновременно противопоставление, но связь, закономерное следование одного за другим.

Город в красные пределы (1904)

Город мертволикий, это массивное и тяжёлое серо-каменное тело. Но в этом стихотворении он как будто обретает жизнеспособность благодаря стороннему влиянию. В чистом ли виде это сила природы - открытый вопрос. Возможно, закат символизирует переход к ночи как ко времени мистического откровения, для которого город и преображается, обретает подвижность: кони, дворник плещет ведра, проститутка пляшет бедрами, начинается "гулкий пляс и медный зык". Взгоношенный город даже будто начинает дразниться, в финале показывая язык.

В каком-то смысле текст начинает звучать как предощущение революции, потому что разгорается, распространяется в пространстве красный цвет. Это и повторенная дважды кровь, и огонь, и бешеные метания. Как и в предыдущем стихотворении источником света, заката и такого вот преображения является внещняя сила.

Ты смотришь в очи ясным зорям (1906)

В городское пространство снова вводятся морские образы и корабельные параллели: "И в переулках пахнет морем, Поют фабричные гудки". Город на этом фоне "ставит свечи". С одной стороны, тут угадывается уже знакомый сюжет - темнеет, появляются огни, подступает романтическое пространство (море является одним из его маркеров в эпоху романтизма). С другой - так проявляется мистицизм приближающегося пространства, ведь угадывается связь и со свечами в храме.

"И в суете непобедимой Душа туманам предана..." - город ограничивает героя, но при этом не удерживает и действительно по-иррациональному легко даёт приблизиться к другому миру. Иной разговор, что даже это приближение не помогает достичь Прекрасной Дамы - ее красный плащ (как и кровавый пожар в предыдущем тексте?) пролетает мимо.

Дело в том, что сам поиск разворачивается на грани: лирический герой начинает через туман распознавать привлекающие его окна и элементы городского пространства - рестораны (где, например, появляется Незнакомка) и храмы (мистические точки). Они отождествляются: "Здесь ресторан, как храмы, светел, И храм открыт, как ресторан".

Ночь. Город угомонился (1906), И я провел безумный год (1907)

В этих двух текстах город выступает скорее не как персонаж, но как декорация. Момент его торжественного и тихого засыпания пропускает человека в мистический ночной мир, где он может говорить со звёздами и следовать за Прекрасной Дамой. Когда отступают индустриальные шум и суета, природно-иррациональный мир подступает ближе.

В. Маяковский

У Маяковского отношение к образу города до конца никогда не проговаривается. Это пространство шумное, оно подавляет человека, иногда даже заходя через подлость, оно гротескно - одновременно страшное и смешное. При том лирический герой в нем чувствует себя сильно, шагает смело, а шумит и смеется еще больше.

Шумики, шумы и шумищи

В хаотичности и шумности пространство города созвучно у Маяковского тому образу, который создает Бальмонт. Люди и лошади, то есть, по сути, все живое, отступают на задний план - они "только грумы", то есть прислужники неживых и производящих грохот экипажей. Аналогично от девонек идут лишь "шумики" - они мало работают на общую задачу всего пространства.

Напротив, "трамвай расплещет перекаты гроз" - он природен для города в том смысле, что органичен, правилен, вписан и принят. Он шумен, а шум - коронован, признан главным. "Мордой перекошенный, размалеванный сажей", шум более всего походит на шута в его худшем, нижайшем образе, когда пусть и должно быть смешно, но становится скорее страшно. Особенно если оказывется, что все думы подчинены шуму и замещены им.

Уличное

Одушевлено само пространство и лирический герой в нем, но других живых людей разглядеть через ткань стихотворения сложно: "В шатрах, истертых ликов цвель где", - обилие народу вокруг базарных палаток сравнивается с плесенью, то есть с мертвой структурой, со странной новой жизнью-не-жизнью. Но в то же время: "Из ран лотков сочилась клюква", - овощные ящики не только замещают человека в частностях, но и обретают свою историю.

Выражение "бубны улиц" передает тот же шум, какой отражен в предыдущем стихотворении. Важное отличие в том, что здесь можно выявить отношение Маяковского и его лирического героя к такому пространству. "Вбиваю гулко шага сваи", но "ходьбой усталые трамваи" - он сильнее, моложе, громче города, он улавливает его шумную волну: "Бросаю в бубны улиц дробь я", - многократно усиливает существующий шум, используя его для создания своего.

Сила героя по впечетлению преобладает над ушлостью, хитростью, изворотливостью города, который как будто пытается его одолеть: "кривая площадь кралась близко. Смотрела ... лицом безглазым василиска", - то есть выжидала, таилась по-змеиному.

Из улицы в улицу

Традиционная игра Маяковского с внутренней формой слова сближает лицо и улицу, догов и года - живое и неживое. Это впечатление усиливается образами железных коней и бегущих домов, тем, что ванна, душ, лифт и лиф расстегивают души, а также "лысый фонарь сладострастно снимает с улицы черный чулок" - не умерщвляется человек, но оживляется город. Впрочем, тут же звучит странное: "Мы завоеваны!" В этом нет подавленности средой, она воспринята по-сумасшедшему весело. Пространство снова оказывется несколько цирковым: "Фокусник рельсы тянет из пасти трамвая".

В авто

Название настраивает на скорость развития действия, смешанность пространства и отрывистость строк. Город выворачивается, но тут же робко прилезает. Проявляется его двойственность и как будто бы хитрая природа. Он кажется пародоксальным и таким же частично цирковым-смешным-шутовским: "Пьяный на шляпы полез". Уже знакомым образом оживляется само пространство, человек из которого оказывается исключен: "Вывески разинули испуг". Выплюнутое ими то обрюзглое O, то гадко покорное S напоминают о сигнале SOS и призыве о помощи, но до конца не получается понять, кому адресован возглас и стоит ли считывать его в тексте.

Адище города

Название многое говорит за само стихотворение и получает прямое развитие в первой строфе. Далее нарастает шум: смерч, железо поездов, крик аэроплана - он все больше не проговаривается, но чувствуется. Как и в "Из улицы в улицу", появляется образ развратной, похабной и пьяной ночи. Дряблая луна сознательно принижается по сравнению с солнцем, образ буквально противоположен блоковскому - отход ко сну и умиротворение не создает мистического мира, а перекрывает старый.

Одновременно в нескольких вариантах появляется солнце. С одной стороны, "где у раненого солнца вытекал глаз" - вероятно, так изображается закат. С другой, "за солнцами улиц". Можно предположить, что остатки света разлиты по кварталам, но тут же говорится о фонарях и луне. Создается ли так образ значимого города?


Как и к любой другой проблеме, в Серебряном веке не существует единого отношения к образу города. Бальмонт однородно описывает его в противопоставлении природе, Брюсов остается на той же позиции, но углубляет интерпретацию и образный ряд. Маяковский описывает город в том же негативном ключе, но не выражает такого неприятия и в образе своего лирического героя как будто бы преодолевает все неприятности. Блок не создает принципиального противовеса - для него важно ощущение приближения через реальное и индустриальное к мистическому и романтическому. Так, можно прийти к очевидному выводу - своеобразие образа у отдельного поэта определяется его картиной мира и, обратно, становится ключом к пониманию этой картины.