Серебряная Москва

Образ Москвы в литературе раскрывается меньше, чем образ Петербурга, но раз она в принципе стала культурным центром и вообще оказалась включена в историю и тексты как ее осмысление раньше, то начнем, соответственно, с описывающих ее произведений О. Мандельштама и М. Цветаевой.

О. Мандельштам

Москва в стихах Мандельштама часто изображается как широкое пространство, воплощение всей России. Она определяется, с одной стороны, римскими образами, с другой, архаичными. Это также очень двойственный город. Как правило, двойственность возникает на грани между жизнью и смертью. Исторические события играют для Мандельштама ключевую роль.

Когда в теплой ночи замирает

Складывается образ архаичной Москвы, а с ней и уходящей эпохи. Воссоздается торжественная, римская древность: появляется образ форума, за ним в своей многоплановости (и убогий, и могучий) выстраивается и "спящий в сияньи луны" Геркуланум. Противоречивость наблюдается и в других образах - одновременно развивается сюжет похорон, но похорон солнца, особенного, знакового события и лихорадочной толпы, текущей в своем направлении, двигающейся мимо.

Изображается отживание времени, его перестроение. Процесс воспринимается как норма и не вызывает удивления о людских масс. При этом не показывается, к чему трансформация приводит, что, вероятно, согласуется со сложностью взаимоотношений Мандельштама с властью и революцией, о чем подробнее пишет Л. Видгоф в книге "Но люблю мою курву-Москву. Осип Мандельштам: поэт и город".

Кто знает, может быть, не хватит мне свечи

Стихотворение предельно приближается к историческим событиям в России времени Мандельштама - в 1917 он пишет о "ставленнике последнего собора" патриархе Тихоне, который потом активно будет бороться за достижение равновесия между попытками власти подавить религию и сохранением церковных прав. В контексте произведения он - "поздний" "в разрушенной Москве". Подчеркивается опоздание, а с ним даже некоторое бессилие. Под его опекой, но в то же время и под охраной лирического героя оказывается "неосвещенный мир" на "митре мрака". Он "чреватый слепотой и муками раздора", а значит, оказывается очень сложно собрать его воедино, удержать в ночи, которая появилась среди бела дня. Эта ночь как раз и являет собой разрушительную внешнюю силу.

На розвальнях, уложенных соломой

Текст панорамен - это не только охват всей Москвы ("От Воробьевых гор до церковки знакомой Мы ехали огромною Москвой"), но и обращение к Угличу и Риму. Мотив Рима, неоднократно повторяющийся, как видно, в московских текстах Мандельштама, связан с концепцией "Москва - третий Рим". В данном стихотворении эта идея разворачивается в мотиве трех при отсутствии четвертого: свечи, встречи... Так одновременно вводятся архаическое и религиозное начала.

Лирический сюжет как будто бы спорный. Сначала - "мы ехали... меня везут", но затем - "царевича везут". Кажется, создается двойная фокусировка, дальнейший взгляд одновременно и со стороны, и изнутри, о чем говорит замечание о состоянии - "связанные руки затекли... немееет страшно тело". Царевич, таким образом, одновременно и живой, я, и мертвый; над ним проворачивается одновременно и современная, и старинная кара.

Народ живого не замечает. Он возвращается с гульбища, как в тексте выше - из театра, то есть сходен сюжет развлечения и отвлечения внимания. При этом "худые мужики и злые бабы", вероятно, сосредоточены на своей худобе и злости, они переминаются у ворот - колеблятся, показывают неудобство положения и устройства. Вся Россия в этом образе фиксируется в неуюте и странном состоянии ожидания. Казнь в данном ракурсе воспринимается как расправа со старым миром, поэтому появляется черный цвет и образ птицы - медиатора между живым и погибшим, но в тот же момент - маркера промежуточности в ее протяженности.

Да, я лежу в земле, губами шевеля

Снова создается двойственный образ живого и мертвого - уже названный покойником и лежащий в могиле шевелится и мыслит. Рядом и в связи с локальной сценой опять дается ширина и панорамность: "На Красной площади всего круглей земля". Данная словесная комбинация повторяется дважды в разных вариантах - в коротком тексте так значительно увеличивается ее удельный вес. Действительно, пространство представляется открытым и как бы абсолютизиованным, растянутым до всего земного шара. Упоминанием рисовых полей усиливается мотив невольничества.

Все чуждо нам в столице непотребной

Название дается по первой строке стихотворения, но она в сильной позиции и является определяющей. Москва давит половину вселенной и правит миром - как и в предыдущем тексте, ее влияние буквально не имеет границ. И тут же создается двойственность: "А перед князем - жалкая раба". При этом описывается пространство одновременно негативно и архаично-сказочно: разбойная, дремучая, "ее церквей благоуханных соты - как дикий мед, заброшенный в леса" - выбор средств указывает на лес, в сказках являющийся переходным пространством. Впечатление усиливается образом перелетной стаи. Так и Россия во времена Мандельштама меняет свое состояние, перестраивается.

М. Цветаева

Образ Москвы в поэзии Цветаевой логично рассматривать в полноте, которая дается циклом "Стихи о Москве". В рамках цикла доминирует религиозная и колокольная Москва, ассоциирующаяся с лирической героиней и определяемая числом семь. Из текста в текст переносятся маркеры этого пространства. В других произведениях Москва также оказывается родной и по-христиански скоромной.

Облака - вокруг

В этом стихотворении задается образ, определяющий в поэзии Цветаевой Москву - колокол. Облака вокруг, как и колокола. Это связывается с религиозной окраской пространства, так как тут же возникают "сорок сороков церквей". Вероятно, так мотивируется и любовь к Москве: "В дивном граде сем, В мирном граде сем, Где и мертвой мне Будет радостно".

Пространство не только архаизируется (царевать, венец, не сурьми бровей, говей), но и включется в контекст развития жизни - вводится сюжет наследования: "Тоже - дочери Передашь Москву... Мне же - вольный сон, колокольный звон, Зори ранние На Ваганькове".

Из рук моих - нерукотворный град

В данном тексте сюжет передачи выстраивается не по вертикали, а по горизонтали: "Из рук моих - нерукотворный град Прими, мой странный, мой прекрасный брат". Пространство характеризуется ключевыми точками: Спасские ворота, Часовня звездная, Пятисоборный несравненный круг. Оно религиозно. Москва при этом придает силы: "И встанешь ты, исполнен дивных сил". "Ты не раскаешься, что ты меня любил", - говорит лирическая героиня: приближение, приобщение друга к Москве становится своеобразным высшим подарком, который должен быть бесконечно ценим им.

Мимо ночных башен

Третье стихотворение цикла принципиально отличается от остальных, хотя и в нем появляются сквозные маркеры Москвы: "Даром, что свят - вид. Как золотой ларчик Иверская горит". В 1916, промежуточным между револциями году любовь одновременно и к человеку, и к городу противопоставляется разрушительной силе и защищает от нее.

Настанет день - печальный, говорят!

Намеченная выше тема развивается в стихотворении, написанном в первый день Пасхи 1916го года. С одной стороны, развивается сюжет покойника - лирическая героиня видит себя мертвой. С другой, сюжет божественного становления и очищения - она видит, как к ней тянутся толпы поломников. Это одновременно освобождает ее от всего ("И ничего не надобно отныне Новопреставленной боярыне Марине") и связывает с жизнью и миром. Двойничество прямо констатируется в тексте.

Москва здесь - на уровне упоминания: "По улицам оставленной Москвы Поеду - я, и побредете - вы". Это как путь за гробом. И Москва не кажется уже такой катастрофически оставленной, как то представляется изначально, "отцарствованная" - ее только лишь оставляет героиня. И в то же время она начинает ассоциироваться с героиней, равняться ей. Москва как будто всегда остается с героиней, а смерть Москвы эквивалентна смерти человека. Это одновременно позволяет перенести ее легче и воспринять более лично.

Над городом, отвергнутым Петром

Восприятие Москвы в сознании Цветаевой часто связывается с любовной темой, поэтому текст начинается паралеллизмом: "Над городом, отвергнутым Петром, Перекатился колокольный гром. Гремучий опрокинулся прибой Над женщиной, отвергнутой тобой". Москва снова приравнивается к человеку, женщине, лирической героине. Данным стихотворением утверждается ее первенство перед царями. Ретроспективно можно видеть идею преодоления силы власти и самоутверждения как таковую. В тексте также в очередной раз повторяется выражение "сорок сороков церквей". Важным оказывается заход с противопоставления Петербургу - Москва определяется через окружающий, внешний для нее мир, а не через саму себя и свои характеристики.

Над синевою подмосковных рощ

Стихотворение написано в Троицин день. Мотив колокольного звона здесь развивается в мотив пения. Это не инвариант, но именно продолжение идеи, так как песни не абстрактны, они адресованы богу. Смываются и смешиваются в одно имена смиренных странников, чей путь хочет разделить и лирическая героиня. На первый план выходит мотив пути, встручающийся, впрочем в большинстве стихотворений цикла в том или ином виде.

Семь холмов - как семь колоколов

Появление семерки в основной массе стихотворений цикла обусловлено, вероятно, определением Москвы как города на семи холмах. Соответственно, символика числа начинает транслироваться и на остальные образы, сочетает их: "колокольное семихолмие". Традиционно число семь связывается с религиями в их многообразии, выражает мистическое начало, а также полноту, за которой восьмерка воспринимается как переход на новый уровень. Как и в остальных текстах, тут данная семантика достаточно сильна. Москва кажется сказочной за счет появления образов печки и дома как пряника. Юродивые в ней выглядят сошедшими со страниц былин.

Москва! Какой огромный странноприимный дом!

Москва представляется кровом для всех в России, но в то же время определяется как "странноприимный дом", то есть как принимающий и даже зовущий, но лишенный семантики радостного ожидания гостей. Несмотря ни на что, это вызывает благодарность лирической героини: "Я в грудь тебя целую, Московская земля!".

При помощи названий - Русь, Московская земля - создается архаичный образ сходный с мандельштамовским. Воспринимается пространство не как город, а, скорее, как страна: Московская земля замещает Русь.

Чуть ли не маркером московских стихотворений Цветаевой становится упоминание Иверской иконы, вероятно, предмета наибольшего поклонения москвичей даже в революционные годы. Здесь речь идет об "Иверском сердце", которое "червонное горит". Располагалась она традиционно в центре Москвы, поэтому метафора сердца кажется закономерной. Также этот образ обнаруживают в произведениях Бунина, Толстого, Мандельштама и других русских авторов.

Всплывает и фигура Великомученника Пантелеймона. Он, целитель, наделяет Москву способностью излечивать в том числе и от каторжных клейм, давящих плечи русского народа. Так Цветаева расставляет по городу энергетически особые религиозные точки, "освещает" Москву.

Домики старой Москвы

Это стихотворение уже не входит в цикл "Стихи о Москве", но тем оно и интереснее - как взгляд со стороны, из другой поэтики на тот же образ. Москва изображается самобытной и своеобразной. Снова чувствуется любовь Цветаевой в городу в его старом изводе, к московской архаичности - она отказывает грузным, в шесть этажей домам, приходящим на замену домикам старой Москвы. Они ассоциируются со славой томных бабушек, эта мысль не только повторяется, но и закольцовывает текст: образ уходит из реальности, но остается в сознании лирической героини.

Такое впечетление усиливается тем, что стихотворение неосознанно рифмуется с другим - "Бабушке". Точно также речь идет о кудрях, клавишной игре, тихой скромности и "стражности". Москва оказывается родной и близкой, понятной. С фрагментами этого пространства выстраивается доверительный диалог.


В годы революции Москва воспринимается диаметрально противоположно. Она одновременно может влюблять в себя, неразрывно связываться с лирическим героем, становится целительницей и домом и представляться пространством смерти. Важным на этом пограничном этапе становится обнаружение архаических оснований образа, будь они религиозными или римскими. Народ в текстах о Москве возникает фоном. Пространство часто расширяется - либо замещает Россию, либо воплощает ее.