Петербургский текст еще во времена Пушкина успел войти в традицию и обрести мрачную окраску. Пожалуй, полноценным выражением образа этого пространства можно считать фразу Достоевского: "Это город полусумасшедших… Редко где найдется столько мрачных, резких и странных влияний на душу человека, как в Петербурге". В сегодняшнем материале мы рассмотрим преломление представлений о Ленинграде в поэзии Н. Агнивцева, А. Ахматовой и А. Блока.

Блок

В поэзии Блока образ Петербурга складвается из фрагментов. Он часто сопровождается мотивом переходности и раскрывается через введение оппозиций. Город становится пространством, с которым соотносятся и в котором проявляются устремления и мечты лирического героя, еще не ставшие реальностью. Полагаю, что в этом вопросе также будет интересно отослать к статье, специализированно посвященной образу Петербурга в творчестве Блока.

Пять изгибов сокровенных

Это определенно один из очень загадочных текстов - требуется время, чтобы распознать в нем образ Петербурга и непосредственно Васильевского острова. Образ при этом строится из фрагментов, в том числе из фрагментов повторяющихся, одинаковых, но каждый раз иначе встроенных в пространство. Кажется, будто его можно разобрать и сложить заново. Спорно, но в такой черте узнается отход от статичного представления о городе в единстве традиционного образа.

В некотором смысле Петербург сохраняет свое мистическое, иррациональное начало. В контексте стихотворения оно связано с видением Прекрасной Дамы: "Вы, рожденные вдали, Мне, смятенному, причастны". И магия числа, построения и перестроения сближает мир мечты с миром реальности.

Статуя

Петербург или его топонимы опять не называются, но читатель может угадать Аничков мост, на котором располагаются скульптуры с конями. В отличие от первого, это стихотворение близко традиции петербургского текста. В первую очередь, своей противоречивостью. Например, песни воды возникают рядом с хрипящими звуками.

Столь же выразительно противопоставление статики и динамики. Воздух сохраняет, мерный чугун отвечает однотонно, ночь неподвижна, но отражение несется, лошадь влекут, незримые руки раздирают. Чугун предельно статичен рядом с природным миром, но конь, чугуном запечатленный, подвижнее человека. Тяжесть чугуна, лошадиного храпа и черного цвета создает ощущение давления, созвучное действиям Петербурга в текстах о нем.

Окна во двор

Снова вводится узнаваемая черта Петербурга - двор-колодец. Как и в предыдущем тексте, герой как бы лишается возможности движения: ему остается одна надежда - слушать и смотреть, плакать, то есть воспринимать мир и рефлексировать, но не быть в нем актором. Это созвучно идее города, подавляющего волю человека, хотя и не является прямым ее развитием.

Светает, но еще горят свечи, а значит, наступает время рассвета - переходное состояние как между мирами, так между волей и ее отсутствием, ее лишением. Переходность подчеркивается через противопоставление белого и светлого умиротворения тоске, злости и голоду Лиха.

Вися над городом всемирным

Мотив переходности реализуется и в этом тексте, но через свой, новый набор оппозиций. С одной стороны, это рубеж прошлого и будущего (настоящего с разворотом в перспективу?) - мыслительный. С другой, физический: "Вися над городом всемирным", - выше земли, но ниже неба. Состояние переходности выражено в сне и бреду.

Самодержавие и прошедшая пыль противопоставляются голосу черни, но ключевым оказывается мотив свободы, проводимый через это противостояние. Учитывая, что текст создан в годы первой революции (октябрь 1905), легко увидеть в нем волну народного завоевания власти.

Ахматова

Петербургские стихотворения Ахматовой пронизаны любовью к городу. Лирическая героиня остро переживает его утрату и постоянно смотрит в прошлое. Он для нее замирает, фиксируется в момент настоящего, но в то же время на пороге смерти. Пространство оказывается одновременно противоречивым и снимающим противоречия.

Моему городу

Лирическая героиня в стихотворении ведет диалог с городом: "А не ставший моей могилой, Ты, гранитный, кромешный, милый, Побледнел, помертвел, затих". Ключевой мотив - прощание с покидаемым пространством, но тут же: "Я с тобою неразлучима, Тень моя на стенах твоих, Отраженье мое в каналах, Звук шагов в Эрмитажных залах". Так фиксируется момент переходности - предощущение еще не наступившей разлуки. Другие уровни текста также показывают положение между: "Темный слушатель светлых бредней"."Пусть теперь остановится время", - аналогично в промежуточном состоянии отмечается и обездвиженность пространства. Город предстает замершим и как будто бы тенью себя прежнего, он связывается со смертью.

Вновь Исакий в облаченье

Дано два параллельных высотных образа: литое серебро Исакия и гарь черных труб. В коротком тексте они предельно сближены и буквально физически оказываются рядом. Вторые части четверостиший одинаково фиксируют состояние государя Петра I - грозное нетерпенье и недовольство. Вероятно, их определяет сочетание как бы несочетаемого, иллюзия противопоставления и промежуточности между всем, в том числе между желаемым и действительным.

Как люблю, как любила глядеть я

Как и в предыдущих текстах, Петербург лишается жизни: закованные (невольные?) берега, "балконы, куда столетья Не ступала ничья нога", наконец, обращение к городу: "Ты - как грешник, видящий райский Перед смертью сладчайший сон". Вступительная оговорка (люблю или любила?) развивает сюжет утраты милого сердцу города. Противопоставляются два состояния: грешник перед смертью и "воистину ты - столица Для безумных и светлых нас". Лирическая героиня видит себя один на один в диалоге с Петербургом, но также осознает и "нас" как общность.

Петроград, 1919

В стихотворении развиваются обозначенные ранее мотивы. Подчеркивается приоритет города: любя сохраняют его, а не свободу. Описывается ощущение заключенности в нем, замкнутости в пространстве. Есть и ожидание смерти. В формуле "его дворцы, огонь и воду" угадывается знакомая комбинация "огонь, вода и медные трубы" - изображается большой багаж опыта, пережитого, историческая насыщенность пространства. Этот образ развивается в идее города как памятника его жителям - речь не только о развитии культуры памятников Петербурга, но и о надгробных памятниках.

"Священный град Петра" отделяется от остального мира: "Заключены в столице дикой". "Озеры, степи, города и зори Родины великой" исключены, они находятся вовне и не могут быть достигнуты. Петроград на этом фоне одновременно возвышен как священный и столичный, но и обречен, брошен.

Летний сад

Д. Лихачев писал об образе сада в этом тексте как об отсылке к представлению о рае, а, следовательно, как о соединении духовной и физической реальностей. Действительно, лирическая героиня обращается к прошлому. Одновременно проявляются ощущения, с одной стороны, утраченного рая, с другой, свежести и молодости, созвучных прекрасности пространства.

Восприятие становится двойственным, есть ракурсы видимого и мерещящегося, теневого: "И лебедь, как прежде, плывет сквозь века, Любуясь красой своего двойника". Враги и друзья, друзья и враги, наоборот, сливаются в один образ, объединяются. Мотив сна раскрывает ощущение зависания между мирами. Мотивом воды дополняется ощущение объединенной двойственности и иллюзорности.

Агнивцев

Агнивцев посвятил Петербургу отдельный сборник, изданный к концу периода эмиграции поэта в 1923 году и названный "Блистательный Санкт-Петербург". Все тексты поэта окрашены ностальгией, во всем ему видится символика дореволюционного и теперь уже утраченного.

Вдали от тебя, Петербург

Этот текст предстает прямолинейнее разобранных раньше. В нем развиваются две линии. Первая - узнавание пространства: от знаковых скульптур и известных ресторанов к частностям, таким как оставление записок-направлений на Васильевский остров. Вторая - взаимодействите человека с пространством. Если сначала речь идет лишь о знании и узнавании, то позже об участии в жизни города (не проезжали, не бросали комплимент), наконец, и о влиянии: "Ужели вас рукою страстной Не молодил на сотню лет, На первомайской сходке красный Бурлящий университет?".

При перечислении примет города в первую очередь называются имена Пушкина и Достоевского. Это законмерно, учитывая влияние авторов на развитие концепции петербургского текста. Но в то же время, это заход в образ через культурную память, а не через внешние маркеры. Петербург представет при заявленной степени культурности пространством разгула, пьянства, любви, восставания.

Туманная история

Затуманенность, непонятность, неизвестность становится в этом стихотворении ключом к образу Петербурга. Текст сложен из двух параллельных фрагментов, что создает ощущение двойственности и как бы воспроизводит реальность и ее отображение в воде, напоминая о водности реального петербургского пространства. Серое чернеет, любовный союз расподается после появления третьего - вокруг этой динамики сосредоточено произведение. Город предстает мистическим и нецелостным.

Коробка спичек

"Коробка спичек Лапшина" воспринималась как символ дореволюционной России, в эмиграции она оказывалась напоминанием о Родине, в первую очередь, в случае Агнивцева, "раба былых привычек", о Петербурге. Как и в стихотворении, открывающем сборник, за образом города здесь раскрывается образ жизни в нем: "И первой радости зарницы, И грусти первая слеза". Петербург начинается рифмоваться с юностью поэта.

Вы помните былые дни...

Стихотворение начинается в восторженной тональности - первая его часть пестрит восклицательными знаками. Во второй же вступает облие многоточий как выражение задумчивости и погружения в воспоминания, перехода от радости былого к осознанию потери. Это сожаление об утраченном, дореволюционном Петербурге, об его угасшей жизни. Поэтому столь важным кажется упоминания Пушкина - совершенно классического поэта, утвержденного временем.


Общим в поэтических представлениях Ахматовой, Блока и Агнивцева о Петербурге оказывается видение в городе того, чего там уже или еще нет, того, что не может проявиться в реальности. Часто это определяется мотивом прощания с дореволюционной культурой и силой любви к пространству. Строятся образы на грани между полярными состояниями, подчеркивается состояние переходности.