Центральное событие романа Б. Шлинка "Чтец" - суд на надзирательницами концентрационного лагеря. Речь не идёт о каком-либо конкретном процессе, автор представляет собирательный образ суда над нацистами, как показывает несовпадение датировок и размытая формулировка. Цель - не отразить историческую (фактическую) правду, но попробовать определить эмоциональное состояние, стоящее и до сих пор за фактами и цифрами.

Важен не только и не столько событийный ряд, сколько призма, через которую он рассматривается и подаётся. Этой призмой становится тема безграмотности, что определяет намеки на нее в первой части романа и разрешение в последней. Несмотря на свое центральное положение, суд не имеет самостоятельной важности.

Главный герой Михаэль транслирует образ немецкого народа. Он сам понимает, что его страдания "повторяли судьбу поколения, были немецкой судьбой". Выбирая профессию, под влиянием прошедшего суда он отказывается от ролей обвинителя, судьи, чиновника. Как и многие люди в сходном положении, он не может принять решение именно из-за исторического фона.

Два внешне противоречивых обличья его возлюбленной Ханны сходятся и вступают в его сознании в конфликт, что ставит перед ним вопрос - кто я? Наследники фашистской Германии ищут тот же ответ - навсегда ли теперь на них поставлено клеймо, остаётся ли право на что-то человеческое и что, собственно, этим человеческим является.

Формулировка "Кто я?" - перенаправление внимания. Невозможно больше говорить о преступниках и жертвах, важен человек, их сменивший после уничтожения гитлеровской Германии. Поэтому в описании судебного процесса дважды подчеркнут остающийся риторическим вопрос Ханны о том, что бы судья сделал на ее месте. История не может быть изменена, но может быть осмыслена. Преступники и жертвы становятся принадлежностью истории и не могут отрефлексировать сами себя.

Принципиален мотив клише, которыми лагерная тема, в представлении рассказчика, обрастает чуть ли не до того, как начинает осмысливаться. Даже поездка на место бывшего концентрационного лагеря в его сознании моментально включается в ряд таких же формул. Все это говорит об отсутствии системы координат, нужных для рефлексии - ещё нет языка, на котором она возможна. Так, описание судебного процесса в романе становится попыткой найти модус говорения.

Непонимание, как говорить о предмете, определено новизной идеи осмысления. Травматический опыт откладывается, потому что кажется слишком болезненным, но лишь потому столь предсказуемым становится возвращение к нему. Так Михаэль вспоминает начало судебного процесса: "Осмысление! Осмысление прошлого!.. Мы настежь распахивали окна навстречу свежему ветру, чтобы он наконец смел пыль с истории, со всех ужасов прошлого, преданных забвению нашим обществом, вычеркнутых им из памяти. Мы хотели ясности". Здесь тема осмысления звучит как актуальная, даже в легкомысленном смысле модная, буквально ассоциируясь с поветрием, масштабы которого ещё не до конца понятны и известны.

Михаэль мотивирует свою запись на семинар максимально просто - любопытством и жаждой чего-то свежего. Ещё нет понимания глубины предмета, страшный опыт затерт, а потому отношение к нему серьезно лишь наполовину. Поэтому важен и мотив притупления чувств. Он усилен на уровне сюжета эпизодом, когда судебное заседание совмещается с отпуском в Израиле: не столько бестактность, сколько попытка преодолеть одновременно и первичную затертость, и вырабатываемое напряжение. Когда дистанция с ужасным уже набрана, а оно вдруг вторгается в повседневность, опыт человека из этой повседневности также травматичен, но для разговора о травме необходимо преодоление ее и клише как ее маскировочного языка, для замены которого должен быть выработан новый.

Во всем подчеркивается отказ от нацизма. Адвокат Ханны указывает, что нельзя ссылаться лишь на возмущение общественности, ведь такое обоснование заключения под стражу могло существовать лишь при фашистах. Но тут же говорится, что его рвение в защите вредило обвиняемой - оно напоминало о самопрезентации гитлеровской власти, об экспрессивности и способности убеждать. То есть это очередной пример неспособности до конца осмыслить опыт, отделить в нем зерна от плевел (идею от стиля), понять истинную значимость отдельного элемента.

Отсутствие языка проблема и для подзащитных. Ханна не видит контекста и связи между обвинениями и наказаниями. Именно это не даёт ей защищаться. Непонимание становится причиной и того, что на первое место она ставит целостность собственной личности, желание избежать стыда из-за обнаружения безграмотности. Причина непонимания - отсутствие прецедента, невыработанность реакции.

Описание суда - постоянная игра с двойственностью. Михаэль пытается совместить в себе понимание и осуждение, на двух чашах весов - жертва и преступник, обвиняемыми представлены две стратегии борьбы - самозащита и готовность к признанию, но в справедливых пределах. В тексте вариантам не дана оценка, но отмечается, что возражения Ханны против несправедливости ни к чему не привели. Пример этому и неточность, допущенная при фиксации показаний о ключе от церкви. Откуда появляется свидетельство о том, что владела им именно Ханна, и почему оно не озвучивается, раз она не фиксирует его в своем сознании?

Организация романа по принципу двойственности связана и с тем, что в процессе рассмотрения дела нельзя однозначно сказать, каков будет его результат. Указано, что по первому обвинению защита могла быть сильнее, все обвиняемые, кроме Ханны, получают более мягкие приговоры, наконец, неграмотность последней сняла бы с нее значительное количество отягчающих обстоятельств.

В двойственной системе разворачивается и борьба долга, системы, государства против личности, обстоятельств против свободной воли. Это те основания, на которых выстраивается немецкая государственность. Образ Ханны как суровой и холодной, но с ясным и трезвым взглядом управляющей делами в лагере на визуальном уровне может быть возведен к описанию немца, неоднократно дублирующемуся в культуре со временем "Германии" Тацита. Вторжения Наполеона задают вектор формирования националистической идеологии и идеи единства народа в рамках государства. Совсем накануне первой мировой войны в "Торгашах и героях" В. Зомбарт находит основания немецкого характера именно в концепции долга человека перед своим государством, первостепенности обязанностей, а не прав. Он утверждает необходимость борьбы немцев за себя против всех, и реализация именно этой системы продолжает эхом звучать в романе.

Ближе к финалу обнаруживается провал идеи поиска нового языка. На похоронах профессора, который вел семинар, посвященный отслеживанию и обсуждению судебного процесса, Михаэль узнает, что все видели преподавателя как человека, расставшегося со стереотипами , который сделался одиночкой и чудаком. Так и сам Михаэль не может пережить свое чувство к Ханне и в любовной жизни все время ходит по кркгу.

Именно неспособность обратно включиться в систему, увидеть ее иначе и найти другой способ говорения, который мог бы стать основанием новой жизни, маркирует во внутреннем смысле открытый финал - поиск разворачивается в перспективу и продолжается до нашего времени, когда в том числе и другие искусства пытаются нащупать правильный подход к теме и материалу. Поэтому немецкий театр сейчас и становится, пожалуй, максимально открытым к лабораторности как к способу совместного переживания и первичности творческого процесса перед результатом.

Единственный герой, до некоторой степени язык все же находящий, - Ханна. Она учится писать и теперь может выразить мысль, теперь смогла бы оправдаться на суде, что косвенно и показано через ее раннее освобождение. Ее самоубийство - композиционный способ завершить историю, которая не находит другой возможности реализоваться.

Сам факт записи истории - единственный способ преодоления сопротивления языка, но и он не срабатывает до конца: "Возможно, я написал нашу историю всё-таки для того, чтобы избавиться от нее, хотя избавиться от нее не могу". Эта линия делает роман памятнику провалу, но в то же время и мемориалом. Вклад средств в фонды борьбы с неграмотностью представляется как метафорическое изображение продолжения процесса поиска языка, но страдает в широком смысле весь народ или даже весь мир, потому и важно подчеркнуть через обращение к еврейской организации, что и евреи ищут.

Таким образом, суд в романе Б. Шлинка "Чтец" - процесс, в котором осуждается язык. Парадокс в том, что никакое наказание к обвиняемому не может быть применено и суд априори не вынесет решение. Роман мог не задумываться таковым, но стал историей с бесконечной перспективой. Историей о доступе к языку, об умении его заслужить и о поиске способа сказать.